— Да тебя в мясорубку, что ли, толкали? Пуговицы у рубашки нет... А с брюками... Да ты что сегодня делал?
— Станок ремонтировал... фрезерный.
— Фрезерный! С каких это пор настройщики стали фрезерные станки ремонтировать?
— Так ведь работы-то у нас пока нет. А без дела сидеть тоже не положено.
— Федор, скажи честно. Ты опять чудачил?
— Чего я чудачил?
— Скажешь, нет?
— Работал я.
— Работал... А ты знаешь, что сегодня в городе творилось?
— Ничего в нем не творилось.
— Глянь-ка в окно.
Я выглянул в форточку, потому что окно совершенно замерзло. Дом наискосок, который еще вчера, еще сегодня утром глядел пустыми проемами окон, без крыши, засыпанный чуть ли не до второго этажа строительным мусором, заселялся. В четыре его подъезда одновременно рвались восемьдесят ответственных квартиросъемщиков с диванами, холодильниками и прочим скарбом. Дом стоял как игрушечка. Строительный мусор исчез. Еще ранее наполовину растасканный предприимчивыми людьми забор — тоже.
— Ну что, видел? — спросила Валентина.
— Видел. Повезло людям. Пусть вселяются.
— Конечно, пусть. Да только дом не могли так быстро достроить и сдать комиссии.
— Сейчас подрядный метод на стройках внедряется,
— Да хоть, сверхподрядный! Не могло этого произойти.
— Не могло, да произошло. Я-то тут при чем?
— Ты, Федор, не выкручивайся. Куда ты с утра пошел раздетым?
— Куда я хожу по утрам?
— В том-то и дело, что тебя до обеда на работе не было.
— Да там еще и настраивать нечего. Через неделю всерьез начнем.
— Значит, не был?
— Где не был?
— На работе!
— А... на работе. С утра я на работе действительно не был.
— Ох, когда ты только человеком станешь? Где же ты был? Да еще раздетый?
— Ну... в Учреждение ходил... в пальто, впрочем, и шапке...
— И что? Дал тебе Геннадий Михайлович квартиру?
— Да я и не просил.
— Что же тебя туда понесло?
Я не любил говорить про свои литературные дела. Пока пишешь, никому это неинтересно. Да и сыровато получается. Когда еще до кондиции дойдет. Слава богу, Валентина никогда моими писаниями не интересовалась.
— Я же говорил, что пишу повесть про одного... во времени он путешествует. В прошлом, настоящем и будущем.... Вот ночью написал про настоящее. Черновик, конечно, еще... Да и вообще ерунда! Не нравится мне эта глава. Как-то все не так у меня получилось... Писал, писал и вдруг вижу, что он уже в Учреждении... Ну вот и пошел посмотреть, правда это или нет.
— Убедился?
— Кажется, правда? Я его лишь издали видел. Чувствую, что занят. А в само Учреждение я входить не стал. Так... постоял на улице немного. Перерыв у него был. Охладиться выскакивал. Я и домой пошел... На... на работу, то есть.
— Значит, это все его шутки? И с домами, и с ремонтом теплотрассы, и с плавательным бассейном?
— Ну уж подробности мне неизвестны. Тем более про плавательный бассейн. Тут, кажется, никакая фантастика не поможет.
— Ох, Федор... — Валентина все же заметно поуспокоилась. — Напишешь ты что-нибудь на свою шею. Сегодня на кафедре только и разговоров было, что всем квартиры дают. Даже преподавателям и ассистентам политехнического. С ума сойти можно, сколько квартир дали! Три или четыре... А ты, выходит, не просил?
— Нет. Чего еще просить?
— Ладно... Ужинать будем... А те, что сегодня вселяются, они взаправду квартиры получили? Ну, не произойдет так, что это им только приснилось или пошутил кто над ними?
— Нет, уж мой Федор, сын Михайлов, так зло шутить не станет. Он все сто раз обдумывает, прежде чем сделает.
— А Геннадия-то Михайловича, говорят, с должности Главного распорядителя снимают...
— Так уж и снимают! Да кто его снимет? Может, на повышение переводят?.
— А может, и на повышение. Только, говорят, у нас теперь новый Главный распорядитель будет.
— Это не нам решать.
— Знаю, что не нам. Я ведь о том, что слышала... Режь-ка хлеб.
Нарезав хлеб, я расставил три тарелки, солонку, перечницу, разложил вилки, ложки. Обедать в нашей кухоньке вчетвером не представлялось возможным даже в принципе. А Пелагее Матвеевне, восьми пудов весом, сюда и войти-то было трудно. Она ела или в комнате, или после нас. И мне из-за этого всегда было ужасно стыдно, словно я нарочно унижал старуху.
— Иди зови Ольку, — сказал Валентина.
Я шагнул в комнату, остановился у косяка и сначала взглянул, что там делается на экране телевизора. Какой-то ученый рисовал на доске формулы. Теща меня не видела. Вернее, не слышала, так как Олька в это время раз за разом повторяла какое-то трудное место.
— Ты, Оля, так бурчишь или чего-нибудь играешь? — спросила Пелагея Матвеевна.
Это был стандартный вопрос. И задавала его старуха не со зла или желания причинить внучке неприятность. Не понимала она и, наверное, совершенно искренне хотела понять, просто так бурчит на пианино внучка или играет что-нибудь правильное.
Олька хлопнула крышкой пианино и резко встала.
— Да играй, мне-то что, — сказала Пелагея Матвеевна.
Но играть уже было нельзя. Этот вечный эффект "публичности", невозможность уединиться, побыть одному, заняться интересным, любимым делом, зная, что никто не смотрит тебе в спину.
— Оля, пошли есть, — сказал я.
