А парень повёл себя странно. Он сначала пошёл быстро, словно побежал, потом резко замедлил шаги, но походка его стала скованной, напряжённой, как будто кто-то глядел ему во след и он знал это. Однако, – графу, стоящему в стороне, было это отлично видно, – никто за ним не наблюдал. Уже почти войдя в арку на выходе со двора, этот странный парень совсем остановился и вдруг резко обернулся. Он смотрел в спину Ларисе, которая уже входила в подъезд. Глаза у него были, как у затравленного зверя. Может быть, крысы?
– Знаете, – рассказывал Сарматов, – мне приходилось слышать, что загнанная в угол крыса преодолевает страх и становится агрессивна. Страх и ненависть, вот что было во взгляде того парня и во всём выражении его лица. До этого случая мне только лишь в книгах приходилось читать о том, как бывают красноречивы взгляды. А тут сам увидел. И о крысах вспомнил.
– Что было дальше?
– Ларисы уже не было видно, а он стоял и смотрел на подъезд. Я уже совсем решил, что будет её дожидаться, как вдруг он быстро ушёл. На меня, конечно, внимания не обратил. Когда Лариса вернулась, я ей всё рассказал. Но она только посмеялась. Сказала: «Вечно твои ревнивые фантазии! Просто парень с нашей литстудии. Пошли, не будем портить себе день…»
Граф, наверное, забыл бы об этом случае, если бы не было второго такого же, через полгода, осенью. Накануне Лариса предложила:
– Завтра у меня лекции окончатся в три, а занятие на центральной студии начнётся в шесть. Если хочешь, приходи к институту и мы три часика погуляем.
На студию с собой она его звать не стала, знала – бесполезно. Однажды он пошёл с ней – и как отрезало! Не мог видеть её в окружении этих молодых, весёлых, раскованных, умных, близких ей по духу ребят. Больно было.
Они встретились. Но прежде чем идти гулять, Лариса сказала:
– Заскочим к старикам? Это же рядом! Я обещала Давиду Сигизмундовичу достать одну книгу почитать, отнесу ему.
Граф остался ожидать её во дворе, и та, уже забытая им сценка, повторилась почти дословно. Он отошёл к пустой детской площадке, сел на маленькую скамейку, доставая сигареты и глядя Ларисе во след. Она шла к подъезду, а ей навстречу, оттуда, шёл тот самый парень. Вот они встретились, поздоровались, разошлись. На этот раз парень оглянулся почти сразу, дождался, когда Лариса скроется в подъезде, и заспешил к арке. Он пробежал почти рядом с графом, грязно ругаясь и повторяя с ненавистью:
– Сучка легавая! Сучка легавая!
Валерий не вскочил, не попытался его остановить – всё произошло неожиданно. Да и была у него подспудная мысль: «Пусть не знает, что я за ним наблюдаю и всё вижу».
И опять Лариса посмеялась над ним. Он, правда, не стал ей говорить о ругательствах и «сучке», может быть и зря. Вообщем, идею ненависти к себе девушка не принимала – не видела причины. Даже сказала, смеясь:
– А вот я сегодня у него сама спрошу, на студии.
Но он, почему-то испугавшись, стал отговаривать и даже согласился, что это всё его фантазия.
– И что, спрашивала она? – поинтересовался Кандауров. Но Сарматов этого не знал: Лариса ему ничего не говорила и к этой теме они больше никогда не возвращались.
– Так кто же это был?
– Лариса ещё тогда сразу назвала мне его имя. Но вскоре я выбросил его из головы и даже думал, что совсем забыл. Но несколько лет назад, когда этот человек стал мелькать и в газетах, и на телеэкране, я его узнал. Хотел даже Ларисе написать, напомнить. Но мы не переписывались… Теперь-то его все знают – Вадим Лесняк, друг и правая рука нашего «Реформатора».
– Вот как! Интересно… А что же это за дом? Адрес помните?
Викентия конечно удивило названное имя – оно было известным. Но по той же причине и разочаровало. Он ожидал от Сарматова большего, надеялся, что тот даст ему ключ к разгадке. А тот всего лишь вспомнил давний, сомнительной достоверности случай. Что-то ему показалось, что-то он почувствовал… Но профессиональная хватка не позволила Кандаурову сразу отступить. Нужно было из этой неясной информации выжать всё, что можно. Поэтому он и спросил, не ожидая, впрочем, ничего толкового, про адрес дома, где происходили встречи.
Сарматов пожал плечами:
– Адреса я никогда не знал. А дом этот очень известный. Здесь, в центре, на главном перекрёстке. И вы тоже его знаете: весь первый этаж занимает самый большой книжный магазин. Огромная арка, двор густо засажен деревьями. А среди них такие уютные полянки для детских и спортивных площадок, доминошные столики… Знаете?
Викентий знал этот дом. И знание это внезапно отозвалось горячей волной в голову. Мгновенно вспомнилось ему: он, новоиспечённый лейтенант милиции, едет на трамвае вместе с полковником КГБ, знакомым с детства дядей Антоном. Одетый в штатский костюм, полковник одобрительно оглядывает его ладную фигуру в милицейском кителе, говорит ласково:
– Ну что ж, Викеша, поздравляю. По родовой тропе пошёл, это верно.
Трамвай едет вдоль длинного дома с широкими стёклами – книжными витринами, – на углу тормозит, открывает двери.
– Я выхожу, – говорит Викентий. – Пороюсь в книгах с первой лейтенантской получки.
