А я вспомнил, как Нина всегда не любила вот это вот: «волос» в устах парикмахерш, да и в других устах. Она жаловалась, что, когда говорят не «волосы», а «волос», она почему-то представляет себе большую и абсолютно лысую голову, из темени которой вьется толстый, жирный и черный единственный волос.
— А вы добивайтесь! У вас цены вон какие — за что? — сердился я.
Девушки переглянулись и стали добиваться.
В результате я получился того цвета, который когда-то называли «шантрет». Не шатен, а именно «шантрет», нечто игривое, лихое, ловеласистое.
— Вы нарочно? — поинтересовался я.
— Мы предупреждали! — оправдывались девушки.
— Красьте еще раз!
— Нельзя, вы что! Волос же не железный, приезжайте через пару дней.
— Волосы, а не волос! — сказал я.
В машине Аня начала меня утешать, говорить, что все замечательно. Но не выдержала и, глянув на меня, вдруг по-девчоночьи прыснула, крутанув при этом рулем и проехав в миллиметре от обгоняемого автобуса.
— Что?! — раздраженно спросил я.
— Извините. Нет, все нормально, правда!
И тут я увидел вывеску: «Парикмахерская». Не «Салон красоты», как везде, а просто и без затей — «Парикмахерская», как в мое время. Я велел Ане остановиться.
— Вы куда? Тут с вами знаете что сделают?
— Знаю. Подождите меня.
Парикмахерская оказалась родной до теплой и сладкой боли. Никакой тебе записи, живая очередь, как всегда это и было, сидят несколько пенсионеров, пенсионерш и заблудший подросток с наушниками на лысой голове (что он стричь собрался, интересно?), вдоль стены узкого коридора — стулья, скрепленные по четыре, на металлических ножках, с дерматиновыми сиденьями, которые были порваны еще десять лет назад, в дырах виден ветхий желтый поролон. Из двери высовывается парихмахерша (так хочется ее назвать) и кричит в пространство: «Кто следующий?», а в зале орудуют пять или шесть блондинок в синих фартучках, одинаковыми приемами подстригая и мужчин, и женщин, поет радио, блондинки перекрикивают его, обсуждая семейные дела и прочее свое, интимное, ворочая головы клиентов, будто болванки, а уборщица шурует по ногам щеткой, сметая волосы… хорошо!
Там я остригся наголо. Парикмахерша уточнила:
— Совсем?
— Совсем.
— Что же, брить, что ли?
Я подумал:
— Нет, брить не надо. Но очень коротко. Чтобы не ущипнуть.
— Это можно.
Аня, когда я сел в машину, дико посмотрела на меня.
Она смеялась не меньше пяти минут.
Я подождал, а потом свойски толкнул ее в плечо:
— Ну, ну, хватит… Поехали.
— Нет… Нет… Извините… Нет, даже классно… Мне нравится… Но жить с такой прической нельзя! — досмеивалась Аня. И, выскочив у какого-то магазинчика, принесла мне бейсболку. Я напялил ее и посмотрел в зеркало. Вид странный, но какой-то… лихой. Мне понравилось.
— Слушайте, — сказала Аня, задумчиво глядя на меня. — Так оно это самое и есть!
— Что?
— Фишка. Фенечка. Опознавательный знак. Харизматический аксессуар!
— Бейсболка?
— Ну! Серьезный писатель — и все время в бейсболке. Это прикол, это интересно!
— Что интересного, не понимаю! И почему всегда в ней?
— Ну, вы тоже какой-то! Не ваша это забота! Это пусть другие думают: в чем дело, почему П. все время в черных очках, Б. в шляпе, а вы в бейсболке! Пусть всякие смыслы ищут. Кто хочет, найдет. Вот вам и добавка харизме: тайный смысл бейсболки, понимаете? Нет харизмы без таинственности, разъяснила она мне. — Вон Г. отпустил бороду и косичкой ее заплел. Все его фанаты с ума сходят: отчего, почему? Тоже бороды в узелок завязывать начинают. Сотню значений в этой бородке козлиной отыскивают. А их нету на самом деле. Зато шум какой.
Я усмехнулся. Я начинал иронически уважать дурацкую кепку с длинным козырьком, которая, усевшись случайно на мою голову, вдруг тут же начала что-то означать, причем помимо воли обладателя этой самой головы.
Мне надо было работать, но не хотелось. Пописывалось, вернее, кое-что для себя.
Тут позвонил Валера и сообщил, что оказался в моем районе. Если я не против, заедет.
И заехал.
Ни с того, ни с сего начал рассказывать о своих делах. Сроду не рассказывал — и вдруг. Ему предложили, в частности, поработать на одну австралийскую фирму. Фирма серьезная, проект интересный. И вообще, не поехать ли в Австралию? Говорят, райские места.
— А невеста? — спросил я.
— Тоже поедет, куда она денется. А не поедет — не надо.
— Раздумал жениться?
— Рановато еще. И дура оказалась. Слушай, а вот это вот все, в газетах этот трендеж про тебя с ней, ну, и все остальное, это зачем?
— Я же объяснял: они в это играют. Им, видишь ли, мало играть в газеты, в телевидение, в политику, им еще хочется играть в живых людей.
— И ты согласился?
— Почему нет? Это совпадает с моими интересами.
Валера смотрел на меня в раздумье. Я-то привык, что не знаю и не понимаю его. А он, быть может, впервые всерьез подумал о том, что не знает и не понимает своего родителя. Он и всегда не понимал, но раньше ему этого не надо было. А вот теперь понадобилось… Раздумье его кончилось вопросом:
— Может, у тебя в ней главный интерес?
— А что тут невероятного? Конечно, не очень хорошо: ты у нее был, а я твой отец…
— Считай, что меня не было. То есть у тебя серьезно?
