Но тут проблема! Двадцатый век обожал своих извращенцев и много усилий приложил, чтобы их не только реабилитировать, но и возвеличить. На фоне горячо любимых сюжетов о насилуемых девочках, о плотской любви сыновей к мамам, племянников к теткам, равно как и мам к сыновьям, а теток к племянникам, на фоне историй о любовных треугольниках, когда она любит его, а он любит другого, а другой любит ее, любя отчасти и его, при этом, чтобы никому не обидно, они все спят друг с другом поочередно или одновременно, на фоне всего этого понимаешь, что эротическая гимнастика с нелюбящей женщиной на извращение никак не тянет, слишком мелко, занятие вполне пристойное и даже респектабельное.
Мокшин, которому я как специалисту доверительно показал запись этих рассуждений, заметил, что я отстал от жизни: у любителей это теперь называется аналоговый секс. О талантливой партнерше, умеющей изобразить удовольствие или действительно испытать его, говорят: аналоговая девушка. А еще есть выражения: аналоговые стоны, аналоговые ласки, аналоговый оргазм. Действительно, я отстал…
Я нашел другое, более простое утешение: стал думать, что мы с Ириной не любовники, а сотрудники, коллеги. Приехали вместе отдыхать, не противны друг другу, есть о чем поговорить. Ну, заодно и сексом занимаются. Без ненужных слов. А зачем? Например, мужчина и женщина с удовольствием танцуют или играют друг с другом в пинг-понг. Им хорошо. Они получают радость друг от друга. Но странно ведь, если кто-то во время танца или игры вдруг спросит: «Ты меня любишь?». И в случае отрицательного ответа откажется играть!
Погода выпала дрянная: ветра и дождики. Служители отеля клялись, что такой погоды в их стране не было сто лет, а может, и никогда.
Что ж, я с увлечением дорабатывал первую книгу проекта «Метро-ном» (назвав ее без хитростей «Метро-ном-1»), все более сокращая и внедряя в сюжет, по просьбе Кичина, эпизоды в метро. Мне стало казаться, что в результате этой адаптации может получиться нечто действительно необычное; перечитывая, я обнаруживал за почти детской простотой и ясностью изложения смыслы, которые ранее тонули в потоке слов. То есть я всерьез озадачился целью написать вещь, понятную любому, но при этом стильную и глубокую.
(Правило беллетристики: заблуждение персонажа должно быть искренним. Но оно таким и было. Просто совпало с этим правилом. За это ручаюсь, поскольку персонаж — я сам. — А. А.)
Когда летели обратно, фотоаппарат Ирина зачем-то сдала в багаж, и он разбился. Когда вернулись, пленка оказалась засвеченной. Был скандал. Ирина оправдывалась, я ее выгораживал.
«— Надо же, — сказала Арина, проводя пальцами по шершавой щеке Переверчева. — В такого колючего, такого некрасивого — влюбилась!
— Хватит! — вскипел Переверчев. — Жалеешь меня — спасибо! Нравится то, что я делаю, — большое спасибо! А про любовь — молчи, дура! Убью! Корова сентиментальная!
Она привыкла к его крепким выражениям и не боялась. Больше того, они ей нравились. Но теперь она вдруг обиделась.
— Если ты мне не веришь, как ты можешь делать со мной это? — спросила она.
— Как я могу тебя…? — переспросил Переверчев, заменив деликатный оборот прямым и грубым словом. — А почему нет? Ты мне нравишься. И надо же с кем-то…! Это и для здоровья полезно! И что у баб за привычка: обязательно в постели о любви поболтать! Я же не требую, заметь! Мне и так нормально!
Арина отвернулась. Плечи ее начали вздрагивать. Переверчев недоумевал.
— Чего это ты?
— Люблю я тебя, идиот! — закричала она, резко поворачиваясь к нему и показывая свое некрасивое, но прекрасное (лучше не скажешь!) лицо. — Давно люблю! Вокруг все слабые, все потакали моим капризам, все лежали у моих ног, а ты первый разрушил этот заколдованный круг, потому что любой женщине нужен властитель! Понял? Чем я еще могу доказать? Чем?
Переверчев был растерян. Он ожидал чего угодно, только не этого. В один миг он осознал, что его жизнь сейчас, вот в эту секунду, может измениться: эта женщина потенциально может заслонить собой то, ради чего он жил, и он начнет жить для нее. Поэтому, пусть это жестоко, надо сделать вид, что он ей не верит.
Нет! Это ошибка! Наоборот, надо сделать вид, что верит, но в действительности — не верить! Это слишком опасно! И нельзя позволять себе любить ее! Он никого не может любить, только свою Музу, свой талант, свои картины!
— Ладно, — сказал он с грубоватой нежностью. — Иди ко мне».
