Аня хмыкнула, а я написал: «Милой Оле, моей преданной читательнице, с благодарностью!» — и расписался, как привык, привык же я расписываться не закорючкой, а примерно так: А. Анисимов. Женщина приняла книгу, как драгоценность, прочла надпись, расцвела и вдруг:
— А почему «Анисимов»?
— Извините, ошибся.
Я взял у нее книгу и исправил.
Странная тень какого-то странного сомнения промелькнула в глазах женщины, но ее уже отпихивал шустрый старичок — точно так же, как бывало в советской очереди за дефицитом: «Получили — отходите!»
Старичок подсунул книгу. Я увидел, что это не моя.
— Простите…
— Напутал! — воскликнул старичок, схватил книжку и сунул в объемистый, видавший виды портфель, порылся в нем и извлек наконец мою книгу. Наверное, у него дома целая коллекция книг с автографами.
Но большинство были все-таки мои читатели, мои поклонники. А некоторые подавали на подпись две и даже три книги, подсказывая:
— Тут напишите: Виталику. Он будет счастлив! А эту: уважаемому Константину Сергеевичу. Ему будет очень приятно!
Я трудился в поте лица. Имена спрашивать перестал. Дату писать перестал. Подмахивал только подпись, да и то не полностью, на ходу выдумав: А.А. - и загогулина после второго А.
Подходили журналисты, кому-то Аня позволяла на ходу задать один-два вопроса — если, например, в микрофон для радио или в камеру для телевидения. Остальным предлагала прийти на презентацию и пресс-конференцию в такой-то зал. Туда же посылала слишком докучающих поклонников, которым мало было подписать книгу, еще и потолковать хотелось. Пришлось потрудиться и Ирине, возле которой, естественно, камер и микрофонов было не меньше.
— Всё, всё! — весело закричала Аня. — Прошу всех на пресс-конференцию!
Зал, где проводилась конференция, был набит битком. Само собой, я не увидел, да и не ожидал увидеть критиков, считающих себя законодателями литературных вкусов — на том основании, что интересуются лишь мертворожденной литературой, не имеющей читателей.
Далее адаптировано: тут были рассуждения о серьезных авторах, которых читают единицы, и несерьезных авторах, которых читают, якобы, все. Девиз первых «Мы работаем на вечность» неактуален потому, что нет не только вечности, нет — для них — и завтрашнего дня, т. к. серьезную литературу завтра не будет читать уже никто. Девиз вторых «Мы хотим развлекать» устарел, т. к. появились лучшие способы развлечения, особенно интерактивные. Получается, что книга существует только сегодня и для небольшого круга любителей? Да, так и получается.
Но нужны и те, и другие. Правда, нужны по-разному. Первые развивают и сохраняют язык, насколько это возможно. Вторые, замещая пустоту умов пустотой же, но занимательной, выполняют по сути нечувствительно-полицейскую функцию, помогая государству держать граждан в блаженном покое; тем самым следует признать, что массовое искусство — государственно необходимое зло.
Примерно таким было выступление З. Асимова. И тут же последовал выкрик из публики:
— А где же вы, интересно? Среди первых или вторых?
Я ответил:
— Где-то посередке. Считайте, что я первый, ставший вторым, или второй, ставший первым. Хотя я предпочитаю числить себя штучным товаром!
Я сознавал, что ответ мой вызывающ и почти нагл. Но такой тон казался мне единственным способом удержать себя в иронической позиции по отношению к происходящему. Я был доволен своей книгой, мне казалось, что удалось сделать что-то действительно штучное, но роль автора, который принимается доказывать свою значимость, смешна. Я хотел ее избежать.
Ирина, сидя в дальнем углу, улыбалась и одобрительно кивала мне, очень этим поддерживая. Аня была рядом со мной и зорко обводила глазами публику. Сбоку от нее молчаливо торчал молодой человек, играющий роль доктора. Без халата, конечно, но с небольшим пузатым саквояжем, похожим на известную по детским рисункам сумку Айболита. Его присутствие и смешило, и раздражало как и жадные взгляды тех, кто, наверное, читал газету, которую утром цитировала Аня, и приглядывался ко мне, нетерпеливо предвкушая скандал и желая его собственноручно увидеть, как написал я однажды, посмеиваясь, в одном из романов Шебуева или Темновой, ожидая недоумения или возмущения редакторов, но не дождался, книга так с этой фразой и вышла.
