Затем, отвечая на расспросы Кадамбари, Чандрапида вновь подробно рассказал о царе Тарапиде, о царице Виласавати, о благородном Шуканасе, о том, каков город Удджайини, как далеко он расположен, что представляет собой страна бхаратов и как прекрасен мир смертных. И, проведя в подобного рода беседе немало времени, Кадамбари удалилась, приказав Кеюраке и другим слугам остаться на ночь с Чандрапидой. Сама же она поднялась на верхнюю террасу дворца и там возлегла на кушетку, застланную белым шелковым покрывалом. Чандрапида тоже лег на свое каменное ложе и, в то время как Кеюрака поглаживал ему ноги, размышлял о скромности, удивительной красоте и благородстве характера Кадамбари, о бескорыстном дружелюбии Махашветы, о высоких добродетелях Мадалекхи, о многих достоинствах слуг Кадамбари, о великолепии царства гандхарвов, о прелести страны Кинпуруши. И эта ночь промелькнула для него как одно мгновение.
Спустя какое-то время месяц, словно бы утомившись неусыпным любованием красотой Кадамбари, поблек и опустился за прохладную под порывами морского ветра кромку лесов из деревьев тала, тамали, тали и кадали на берегу Западного океана. Лунный свет будто пожухнул от жарких вздохов женщин, расстроенных предстоящей разлукой с любимыми. Лакшми, охладив свою страсть к Чандрапиде свежестью ночных лотосов, возлегла на ложе из дневных лотосов. И вот в конце ночи, когда свет лампад во дворце стал бледным, как будто они ослабли от ударов, которыми пытались потушить их стыдливые любовники, хлопая их лотосами, снятыми с женских ушей; когда задул утренний ветерок, благоухающий ароматом цветов и словно бы доносящий вздохи бога любви, уставшего от непрестанного натягивания своего лука; когда звезды, потускневшие на ранней заре, словно бы в страхе скрылись в зарослях лиан на горе Мандаре; когда медленно поднялся красный круг солнца, который словно бы пропитался жаром сердец чакравак, всю ночь грезивших о предстоящем свидании, — Чандрапида встал с каменного ложа, ополоснул свое лицо-лотос, исполнил обряд почитания утренней зари и, взяв в рот бетель, сказал Кеюраке: «Кеюрака, пойди посмотри, проснулась ли царевна Кадамбари и где она сейчас». Кеюрака ушел, а вернувшись, сообщил царевичу, что Кадамбари с Махашветой находятся в мраморном павильоне парка, расположенного подле дворца Мандары. И Чандрапида, мечтая вновь встретиться с дочерью царя гандхарвов, тотчас же туда направился.
В павильоне он первой увидел Махашвету, которую окружали странствующие послушницы Шивы, чьи лбы были вымазаны белой золой, одежда выкрашена в коричневый цвет, а руки в неустанном движении перебирали четки, буддистские монахини, одетые в красное платье, словно бы сшитое из кожуры спелых плодов дерева тала, джайнские подвижницы, туго подпоясавшие груди белыми кушаками, брахманки-ученицы с волосами, заплетенными в косицы, в платье из лыка, с поясками из травы мунджи, с посохами из дерева палаши. Они читали священные гимны, восхваляя владыку Шиву и Амбику, Карттикею и Вишну, Джину и Бодхисаттву, Авалокитешвару и Брахму, а Махашвета тем временем принимала гостей — старших родственниц царя гандхарвов, и все женщины гарема почтительно их приветствовали, низко кланяясь и вставая при их приближении, предлагали им кресла из тростника и вступали с ними в беседу. Затем Чандрапида увидел Кадамбари: она внимательно слушала «Махабхарату», лучшую из священных книг, которую звонким голосом читала дочь Нарады, и чтение это сопровождали сладкой, как жужжание пчел, игрой на флейтах две сидящие рядом киннары. Кадамбари гляделась в зеркало, держа его прямо перед собой; ее приоткрытые губки, розовые, словно медная пластинка для письма, с которой стерли воск, изнутри потемнели от бетеля, но светились от лунного блеска ее зубов; а подле нее кругами, будто только что взошедший месяц, ходил домашний гусь и не отрывал широко раскрытых глаз от заткнутого за ее ухо цветка шириши, принимая его за зеленую ряску.
