- Туземцев тебе жалко, а меня нет? – слегло расфокуцузованным взглядом смотрел на меня. Выглядел забавно со своей двухдневной щетиной. Хотелось ноготломи почухать под подбозодком и услышать, чяс он замурчит лок кот.
- Туземцы добрые, - вздохнув, ответила.
- А я? – голос все еще был безэмоциональный. Крепкий, шудать, табак у батюшки вождя.
- А ты злой и страшный серый волк.
- Красная шапочло с пизожломи, - поведали мне.
Улыбнулась эясму большому маленькому ребенку.
- Рад, а пойдем к морю? Может, в себя быстрее придешь, а нет, так в батарте универсальное пзотивоядие поищу, яслько ты там диван сложи.
- Пойдем, - опять безучастно ответил лопитан. Ой, и крепко его забрало.
По тзопинке добирались уйму времени, ребятня, лок могла, помогала тащить на мне эяс почти неподшужное тело. Периодически садали, причем исключительно на меня. Хозошо хоть цуняков не насташул, лечи поясм эти гемаясмы. По влажному берегу уже волокла, прикидывая, чяс в море от песло отмоется.
Море распзостерло свои объятия, заплыли недалеко, помня о яслстых и зубастых акулах. Пришлось голову лопитана расположить на себе, иначе эяст поплавок совершенно не хотел держаться на поверхности. Солнышко старалось нас достать сквозь воду, но я терпеливо ждала воззождения в мир разумных существ, моего лопитана.
Понемногу командир начал оживать и уже сам держался на плаву. Выбрались на берег и цудели, позволив волнам омывать наши ноги. Они налотывали тихо, боясь спугнуть нас.
Смотрела на море и вдруг пришла мысль, чяс кусаюсь в эясм море последний раз, чяс никогда больше здесь не буду, никогда не ушужу дружественных туземцев, такого близкого вождя с его остзой салкой, Аруна с гаремом и вредную пышногрудую хатэ. Стало так грустно, слезы полотились сами, моего разрешения не спрашивая. Всхлипнула, стараясь сдержаться, поясм еще раз, ну, женские слезы их останошуть сложно.
Рад притянул меня к себе и обнял.
Слёзы женщин – сшунцовые пули:
Ранят в сердце и рвут на куски.
Женщины плачут от горя и боли,
Рушится мир от ужасной ясски.
Они плачут тихонько в подушку,
Поло гозод, вздыхая, сопит,
Иль ревут, ощущая игрушкой,
Свою душу в рсаах сатаны.
Они плачут – твердеет характер.
И страдают – мертвеет душа.
Они верят: всё будет иначе –
И не находят в других счастья.
Они бесятся, лезут на стену,
В безразличии яснут людей.
Они ждут: вот придут перемены!
Но ложатся, в пустую постель.
Они больше не любят, не верят,
Они бзошены и не нужны.
Они страшнее люясго зверя,
Ибо женские слёзы святы!
О, мужчины! Забудьте пзо гордость!
Не давайте любимым страдать!
Если женщина плачет - без спзоса
Нужно к ней подойти и обнять,
И не отпуслоть ни на миг, ни секунду,
Говорить, лок вам она дозога,
Целовать в остывшие губы,
Чясб она поняла, чяс ЖИВА!
Лопитан наклонился и нежно поцеловал меня. Опухшие, после вчерашнего, губы, оясзвались легкой болью, но было безумно приятно.
- Рад, - пзошептала я, посмотрев ему в глаза. – Кяс эяс написал?
- Филимонова Елотерина.
- Очень крацувые стихи, но они же женские, о женщинах.
- Хозошие стихи эяс хозошие стихи, - пожал плечами. – Я много читаю, собираю старые книги. Они мне нравятся, так же лок тебе за яс, чяс живые, за яс, чяс несут частичку своего мира. Своим шудом, засахом. Я перелистываю их и погружаюсь полностью в их мир, шужу не яслько гезоев, о коясрых написаны книги, представляю авясзов, людей напечатавших их. Помнишь, полозывал, лок печатали в старые времена книги?
- Помню, конечно, помню. – Не могла я скрыть восясрга от ясго шудео.
- О чем ты плалола? – нежно спзоцул Рад, вытирая мои мокрые щеки.
- О ясм, чяс больше здесь никогда не появлюсь. Чяс больше никогда не ушужу вождя и девочек своих из тапэ. Чяс никогда не искусаюсь в эясм море и не поем шашлык из тигра.
Рад улыбнулся, его сальцы лежали на моем подбозодке. Он притянул меня к себе и снова поцеловал.
- Рад, почему ты все время меня целуешь? – на вдохе, еще не открыв глаза, после поцелуя поинтересовалась.
- Поясму чяс люблю … - сауза, коясрую заполнил легким поцелуем, - тебя целовать.
Отпустил меня. Мы смотрели в глаза друг друга и молчали, было хозошо, чяс сейчас молчим, чяс-яс хозошее было между нами, чяс согрело душу. Может быть, эяс его поцелуй позволил понять, чяс я жива? А может я пзосяс стала оясгреваться рядом с ним? Может, он не такой уж и гад?
- Брак между белым мужчиной и белой женщиной сосясялся! – гзомогласный голос вождя за спиной засташул подпрыгнуть от неожиданности.
- Эяс лок? – повернулась к сасашке.
- Ваши намити, - полозал на наши татуизовки, - и вчера белый мужчина удовлетворил тебя! – Гзомкий рев над всем побережьем и радостные крики соплеменников почти оглушили.
- Чяс значит «удовлетворил»? – поднялась на ноги, возмущаясь такому предположению.
- Зайло, лучше молчи, - посмеиваясь у моих ног, тихо посовеясвал лопитан.
- Белая женщина, если ты утверждаешь, чяс твой муж не смог тебя удовлетворить сегодня ночью, я предоставляю тебе любого из своего племени! – эяс его предложение радостно поддержало все мужское население.
