Он тоже замер. Устало прислонился к дереву — но теперь не пил его соки, а просто слушал шелест листвы, наслаждался её тихим шёпотом, словно впитывал в себя каждый звук, такой приятный, такой отчасти даже нежный…
Тони старался на него не смотреть. Почему-то в Роларэне было что-то, выбивающее его из колеи — казалось, чтобы посмотреть ему в глаза, надо было и самому стать эльфом. Громадине думалось, что он словно становился с каждым мигом ниже, ниже и ниже… Не ростом, нет — но достоинством уж точно.
Шэрра опустилась на мягкую траву, даже не подумав подстелить ничего. На этот раз она и иллюзией-то не воспользовалась, только перевела внимательный взгляд на Тони. Тот тяжело сглотнул — а вдруг она сейчас согласится? Вдруг одним махом, одним коротким ответом прекратит все его мучения?
Громадина перевёл пристальный взгляд на Роларэна и поспешно отвернулся. Нет — он не мог.
— Зачем, — прошептал он совсем тихо, — было их всех обучать, а теперь убивать? И почему не тронул Фирхана? И это про детей…
— Потому что, — вместо Шэрры ответил Роларэн. — Люди глупы. Мне казалось, эльфы даже в Мастеровом рассказе выглядели довольно опасно, но нет — вы решили, что этого количества вам хватит с головой.
Он закрыл глаза, сел у самого основания дерева и закрыл глаза. Пальцы зарылись в мягкую весеннюю траву — тут, на юге, было уже совсем тепло.
Шэрра тоже посмотрела на небо, на зеленевшие деревья. Совсем скоро к Златому Лесу подступит лето, а с ним — и Златая Охота. Опять эльфы, пользующиеся временной благосклонностью королевы Каены, помчатся следом за невинными жертвами. Королева сама определяет, когда начать сие действо — может быть, в этом году всё пройдёт раньше, а может, как обычно, в день пришествия Её Величества к власти. Шэрра не хотела об этом знать. Ей не было жаль эльфов, равно как не жалела она ни одного из людей. У Роларэна ещё хранилось что-то отеческое, от Вечных. Она же сие давно потеряла.
Тони смотрел на неё влюблённо. Не замечала? Разумеется, бред — эльфы внимательны. И сейчас, сталкиваясь с его диким, перепуганным, быстро сменяющим направление взглядом, Шэрра словно мысленно, силком, отгораживала себя от потока чужих чувств. Чувств, что и даром не были ей нужны, пожалуй. Чувств, от которых к горлу подкатывала волна отвращения.
— Шэрра, — тихо позвал Тони, — ведь ты понимаешь, что ты возвращаешься туда, откуда выхода не будет.
Она кивнула, задумчиво, толком не сознавая, с чем соглашается. Громадина превратился в тень.
— Почему он меня не прогнал? Ведь я предатель…
— Глупость, — мотнула головой она. — Ты не предатель — это просто смешно. Ты просто человек. Разве люди способны предавать то, чего нет?
— Я был верен своим идеалам. Даже если они были глупы, — он казался безумно бледным.
Шэрра тихо рассмеялась и посмотрела на парня так, словно он только что сказал самое страшное на свете — испугал её своим противоестественным заявлением. А после не сдержалась — с её губ сорвался весёлый, диковатый со стороны смех.
— Милый, — выдохнула она. — Тони, у людей не бывает идеалов.
Она долго смотрела на него, молчала. А после отвернулась — и Громадине показалось, что он наконец-то сумел дышать.
Он сжал в руках траву, неосознанно копируя движение Роларэна. Но если в пальцах эльфа тоненькие зелёные лезвия оставляли лишь мелкие затягивающиеся порезы — и словно пылали своей силой ещё больше, — то Тони несвоевольно срывал их, сминал в своих руках, превращал в кашицу с приятным запахом, свойственным одной только смерти. Шэрра задыхалась от человеческого искусства в растениях — от того, как они, стремясь к формам, срезали ветви, мучили деревья, пытаясь придать им форму. Когда в Златом Лесу всё было так, как надо, шептали ей подснежники, эльфы только пели растениям песни. Они не требовали от них ничего больше, кроме как счастья — и красота тоже была в этом. А ровные, выстриженные кусты, выстроившиеся гладкими отвратными рядами… До чего же всё это было наигранно и противно! До чего же тошнота подкатывала к горлу — как тогда Шэрре было неимоверно гадко, когда она миновала прекрасные человеческие сады, выстроенные на ненависти и боли. Она смотрела на кусты, на садовников, на то, как ножами срезались ветви… Не ради того, чтобы лучше росло — и эльфы иногда косили траву, и эльфы ели растительность, и эльфы сознавали, что у деревьев надо забрать лишнее, чтобы они лучше плодоносили и не задыхались от лишнего веса. Нет! Ради того, чтобы очередной куст был похож на кошку… А что это за варварство — летом! Летом, когда растение дышало и жило.
Эльфы умели это делать. Но сейчас, когда в Златом Лесу пропали времена года, а ненависть королевы Каены затопила всё, что могла, им оказалось не до искусства. Эльфы предали сами себя — что уж тут ждать от них верности к кому-то другому?
