Сын Колоба уже у порога. Я слышу его — не звук, а ощущение: ритм, вибрация, голод. Дверь трещит под его напором, древесина стонет, словно живое существо, чувствующее приближение своего конца.
Я сижу за столом в библиотеке, записывая эти последние строки при свете свечи. Мои пальцы оставляют влажные следы на бумаге — не от пота, но от самого воздуха, сгущающегося вокруг меня.
Я не хочу сопротивляться. В этом конце есть своя мрачная поэзия, своя извращенная красота. Мы думали, что понимаем законы вселенной, но Колоб показал, как мало мы знаем, как хрупки наши представления о реальности, как обманчива наша уверенность в завтрашнем дне.
Может быть, это не конец, а трансформация. Может быть, став частью Сына Колоба, я, наконец, пойму истину, скрытую за завесой обыденности. Может быть, мои братья и родители не исчезли, а обрели новую форму существования, непостижимую для ограниченного человеческого разума.
Дверь подается. Тестообразное нечто вливается в комнату, волной поглощая мебель, книги, картины — реликвии мира, который вот-вот перестанет существовать. Я чувствую её прикосновение — тёплое, почти нежное, как ладонь матери на лбу лихорадящего ребенка.
Колоб пульсирует в небе, его ритм совпадает с биением моего сердца.
Его Сын предстает передо мной, разрывая саму ткань реальности.
Я закрываю глаза и отдаюсь неизбежному.
Потолок обрушился, и последнее, что увидел Фокс — это переливающуюся массу, заполняющую комнату. В свете чужой звезды она казалась почти прекрасной. Почти.
Бескрайние, выжженные равнины Пнакотуса, где ветер, словно обезумевший призрак, гнал песок и шепоты забытых эпох — шепоты, что могли свести с ума непосвященный разум. Здесь, среди циклопических базальтовых громад, возвышалась твердыня Великой Расы Йит — существ, чья власть над потоками времени простиралась за грань постижимого, за тонкую пелену, отделяющую реальность от иллюзии.
Их тела — колоссальные, пульсирующие конусы, покрытые радужно мерцающей гофрированной плотью, — медленно скользили на массивных псевдоподиях, оставляя на базальте слизистые следы. Четыре гибких отростка венчали вершину туловища: пара оканчивалась клешнями, чья противоестественная ловкость позволяла им с равной легкостью крушить камень и наносить тончайшие узоры на неподдающиеся металлы; третий отросток нёс на себе квартет трубчатых органов, исторгавших какофонию чуждых звуков, от которых у непосвященного застывала кровь в жилах; четвертый же поддерживал шарообразный нарост, где располагались три огромных, немигающих ока, излучавших холодный свет.
Архитектура Йит была зеркалом их сущности: гигантские, противоестественно выверенные сооружения, сложенные из камня, неподвластного разрушительному бегу времени, казались порождением неевклидовой геометрии, насмешкой над законами физики. Монолитные стены, лишенные каких-либо украшений, уходили ввысь, теряясь в гнетущем сумраке вечно пасмурного неба — неба, которое, казалось, хранило отпечатки бесчисленных эпох. Внутреннее пространство цитаделей тонуло в непроницаемом мраке, лишь изредка разрываемом фосфоресцирующим мерцанием, исходящим от самих йитианцев и их послушных механизмов.
Сердцем Пнакотуса, его ядром, был Великий Архив — хранилище знаний, собранных за сотни миллионов лет путешествий в потоках времени. Именно здесь, в лабиринте бесконечных коридоров и залов, уставленных странными, пульсирующими устройствами и артефактами, вершился величайший и ужаснейший эксперимент Расы Йит — обмен разумами.
Разумы бесчисленных существ, вырванные из своих бренных оболочек в разных эпохах и измерениях, перенесенные в тела йитианцев, становились пленниками, обреченными скрупулезно документировать историю своих цивилизаций. Исполинские металлические стеллажи, уходящие в непроглядную тьму под сводами, хранили свитки из непознаваемого материала, испещренные иероглифами, пиктограммами и иными системами письма, от одного взгляда на которые неподготовленный разум мог погрузиться в пучину безумия.
Йитианцы-архивариусы, чья форма внушала безотчетный ужас, беззвучно скользили между стеллажами, осуществляя надзор за плененными разумами и поддерживая бесперебойную работу Архива. Каждый захваченный разум, заключенный в противоестественную тюрьму йитианского тела, был обречен записывать историю своей цивилизации, свой опыт, свои знания — всё, что могло представлять хоть малейший интерес для Великой Расы, жадно поглощающей информацию из всех уголков мироздания
Именно в одном из таких залов, наполненном монотонным гулом машин и тихим скрежетом записывающих устройств, развернулась аномалия, нарушившая привычный порядок.
