— Да Господь милосердный! Быть того не может. Наши, кажись, все дома почивают.
— Проверь!
Сторож вышел из ворот и тотчас увидел перед собой острый нож.
— Помилуйте, люди добрые, не убивайте!
— Не ори, дурень, — негромко произнес Каин. — Коль поможешь, живой останешься.
— Все, что в моих силах, милочки.
— Карета во дворе стоит?
— Как же-с. У графа даже новехонький «берлин»[56].
— Отлично. Возьми из конюшни лошадей и заложи карету. И чтоб споро и тихо.
Выполнив свое дело, сторож выехал на берлине через ворота. Его тотчас связали, сунули в рот кляп и отнесли подальше от двора, кинув в ракитник у небольшого пруда.
— Теперь, Зуб, во всю прыть беги за Дунькой Вербой. Да пусть принарядится, как боярыня. А коль на будочника нарвешься, скажешь, что бежишь за повивальной бабкой. Обратно же — закоулками. Живо!
Прибывшая через час запыхавшаяся Дунька и впрямь приоделась под богатую женщину.
— Милости просим в карету, графиня, — поклонился Каин.
— Да что вы придумали, оглашенные?
— Дорогой расскажем… Поехали к луже, братцы.
Дав Дуньке установку, Каин особенно наказал:
— Если кто мимо пойдет, ругай нас, бестолковых, как своих туполобых холопов.
Берлин заехал на край лужи.
Дуньку вынесли на сухое место, двое принялись снимать колесо, а остальные принялись вытаскивать узлы и запихивать их в просторный экипаж.
Вскоре на дороге показались какие-то люди с факелом, и Дунька тотчас принялась бранить «холопов»:
— Безмозглые твари! Да как вы недоглядели, что колесо может отвалиться?! Прикажу всех высечь!
Путники с фонарем, посмеиваясь, обошли карету по обочине, а Иван похвалил:
— Молодцом, Дунька, а теперь умолкни.
Но Дуньке через незначительное время вновь пришлось разразиться злой бранью. На шум прибежал караульный из будки. (И откуда только взялся!). В правой руке — алебарда, в левой — фонарь.
— Что за шум? Что приключилось?
— Аль не видишь, будочник, моих нерадивых остолопов? Колесо с берлина отвалилось. Холопьи души! А вот получайте по грязным рожам!
Дунька так разошлась, что не жалея дорогих красных сапожек, сошла в лужу, и впрямь принялась хлестать перчаткой по лицам недобросовестных «холопов».
— Одобряю, матушка барыня. Поучи их, как на неисправных каретах ездить, — строго сказал будочник и, что-то бурча себе под нос, вернулся вспять.
Поставив колесо на место, и кинув из грязи последний узел, братки поехали на свою тайную квартиру. Разгрузив берлин, Каин приказал Одноуху.
— Завези карету подальше, да смотри на будочника не нарвись.
Сиятельный граф Семен Андреевич Салтыков был уже в почтенных летах. Через два года ему стукнет семьдесят, а коль такие годы, то без недугов не обойтись. Все чаще его дом посещал знаменитый московский лекарь, обрусевший немец Отто Браун, кой был придворным доктором императорского двора, пока Анна Иоанновна не отбыла в 1732 году из Первопрестольной в Санкт-Петербург.
Отто Браун еще десять лет назад женился на дочери неродовитого дворянина, и так стал превосходно разговаривать на русском языке, что даже потерял характерный немецкий акцент.
С некоторых пор к Салтыкову он наведывался раз в неделю. Это был маленький, с небольшим брюшком человек, с крупным мясистым носом и выкаченными голубовато-серыми глазами, которые постоянно излучали умиротворяющий живительный свет, покоряющий больных людей.
Отто пользовался среди знати уважением, и не только потому, что он добрался до вершин, став придворным доктором самой императрицы, а потому, что своими ласковыми глазами и бархатным, благожелательным голосом успокаивал и вселял надежду даже в самого тяжелобольного человека.
Отто Браун был весьма опытным диагностом, своими лекарственными средствами он многих людей поднял на ноги, чем заслужил доверие самой императрицы.
Семен Андреевич страдал подагрой, а в последнее время и грудной жабой, что особенно обеспокоило генерал-аншефа. Вот тут-то и зачастил к нему Браун со своими целительными настойками и порошками. И жаба на какое-то время отступала. Семен Андреевич оживал, вновь становился бодрым и энергичным.
Последнее посещение доктора поразило Салтыкова. Обычно добросердечное лицо Брауна было мрачнее тучи.
— Что с вами, господин Браун? На вас лица нет. Что случилось?
— Покорнейше простите, ваше сиятельство… Не следовало бы вас тревожить своими домашними бедами.
— Ну, это вы напрасно, милейший Отто Карлович. Сегодня я вполне здоров. Рассказывайте.
— Если вам будет угодно, ваше сиятельство… Четыре дня назад в мой дом забралась шайка грабителей и вынесла все мои ценности, нажитые долгими годами. Теперь я нищий человек, и не смогу выдать замуж мою родную дочь, за которую сватался весьма почтенный человек.
— Как это произошло?
— Ночью, ваше сиятельство. Грабители действовали виртуозно, их не смутили никакие крепкие запоры.
— И вы ничего не слышали, Отто Карлович?
