Манинья выясняла отношения с Гараньоном — ей не нравилось, что тот приносит так мало золота, — когда на пороге появился мрачный Рикардо и с тихой яростью сказал:
— Отдай мой мотор, воровка!
Здесь предстояло выяснение отношений посерьезнее. Манинья величественно выпрямилась.
— Позволь мне заткнуть ему рот раз и навсегда, — вступил в разговор Гараньон.
Как ему хотелось стереть в порошок этого лодочника! Он просто дрожал от
нетерпения, дожидаясь одного слова, одного жеста Маниньи...
— Уходи, Гараньон, — распорядилась Манинья, — и считай, что золото, которое ты украл у меня, я тебе подарила.
Исподлобья взглянув на лодочника, Гараньон ушел. Он ненавидел его...
А Рикардо удобно уселся в кресле, ясно показывая, что не двинется с места до тех пор, пока не получит то, за чем пришел.
— Манинья не привыкла, чтобы ее называли воровкой, — начала Манинья долгое объяснение.
— А я привык называть вещи своими именами. Манинья поднесла ему чашу с александрино, и Рикардо взял ее.
— С чего ты решил, что мотор у меня? Разве ты не отвез его к индейцам?
Рикардо не собирался церемониться с этой ведьмой, ему было не до разговоров.
— Я переверну весь твой дом, перебью людей! — сказал он угрожающе.
— Лучше верни мотор по-хорошему!
Но Манинья была не из тех, на кого действуют угрозы, она улыбнулась, но невесело.
— Хотела бы я посмотреть, как ты возьмешь его по-плохому... Зачем ты меня обманул, Леон? Я дала тебе лодку не для того, чтобы ты возил на ней туристов вместе с Мирандой.
— Мне нужны деньги.
— А тебе не кажется, что со мной нужно поделиться? Лодка-то принадлежит мне.
— Сколько ты хочешь?
— Все!
— Все?! Ну и наглость! Ведьма переходит все границы!
Но Рикардо не собирался потакать ей. Он пил и пил александрино, и гнев все тяжелел и тяжелел в нем.
— Ты воровка!
— Ты тоже, потому что украл у меня сердце. И внутри у меня пустота...
И тогда Рикардо Леон притянул к себе эту женщину, красивую, влекущую, он целовал ее, и она целовала его в ответ.
— Ты все еще хочешь получить свой мотор? — спросила она его между поцелуями.
— Еще больше, чем прежде, — отвечал он, смеясь.
— Так возьми, он во дворе...
— После, после...
Мягким счастливым светом лучились глаза Маниньи, и кожа будто мягко светилась в полутьме комнаты, и тело сделалось податливым и нежным, и Рикардо взял эту женщину, нежную, очень нежную женщину. И услышал:
— Ты проиграл, Леон. Тебе больше никогда не выйти отсюда. Никогда больше, Ты принадлежишь Манинье, Леон...
Такупай сказал своей госпоже, что больше не пойдет в лавку, пока здесь чужие люди, но все-таки пошел. Он искал Каталину и нашел ее. Вернее, дождался. Он видел, что она пришла усталая и хочет отдохнуть, но то, что он собирался сказать ей, было важнее усталости, и сегодня он не собирался ее щадить.
— Что ты здесь делаешь, Такупай?— спросила Каталина.
Она надеялась, что, старик сам увидит, ей сейчас не до него, и уйдет. Напрасно надеялась. Ей предстоял долгий и трудный разговор.
— Жду тебя, — ответил Такупай. — Такупай здесь потому, что хочет видеть тебя живой. Надень его бусы, и тень смерти не завладеет твоей душой.
О чем он говорит? Каталине показалось, будто сны сельвы вновь обступают ее. Она не хотела быть во власти снов. Она хотела прогнать их. А Такупай продолжал:
— Такупай много знает о сельве и о смерти. Он хочет защитить тебя от зла и опасности, которые тебя преследуют.
— Почему ты хочешь защитить меня, Такупай?
— Я знал тебя, когда ты была совсем маленькой, как лягушонок. Я хочу, чтобы ты
стала взрослой, зрелой и очень счастливой женщиной. Носи бусы, и дух тебя не догонит. Дух несет в себе зло живого человека и мертвого. Злоба из сердца моей сеньоры вскипает, будто река.
Такупай снял со стены свои бусы и надел на Каталину.
— Я ничего не боюсь, — сказала Каталина.
— Они подадут тебе сигнал, и ты поймешь, что тебе было чего бояться.
Каталина все же не понимала, о чем он говорит. Она в самом деле не боялась ни сельвы, ни смерти, ни даже своего врага — Маниньи. Но пусть будет, как он хочет.
Похоже, этот старик и впрямь желает ей добра.
— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарила она.
И Такупай ушел, у него стало легче на сердце.
Когда он вошел в дом Маниньи, в нем было тихо. Мисаэль и Гараньон сидели в полутемной прихожей.
— Почему такая тишина? — спросил Такупай. — Что случилось?
— Твоя сеньора отдается, как последняя шлюха, — грубо отвечал Гараньон.
— Вон отсюда! — повысил голос Такупай. — Ты уже потерял глаз за то, что видел,
чего не следует видеть. Можешь потерять и ухо, чтобы не слышать того, что не подобает. Вон отсюда! Вон!
На небе взошла луна с красным пятном. Это была ночь, когда самец ищет самку, а самка — самца. Ночь, когда одинокие томятся мучительным, трудным волнением, сами не зная, что с ними. Не зная, куда себя девать.
Каталина шла наугад, бесцельно, держа в руках бусы Такупая, не зная, носить их или нет... В баре сидели туристы. Но Каталине не хотелось ни с кем общаться.
В баре сегодня был необычный вечер. Идею подала Инграсия, когда днем обсуждалось, как развлекать туристов.
