— Вы вчера не смогли прийти на собрание? Да-да, больничный, но один день ничего бы не решил. Не о собрании речь, вы с репертуарным листом можете и сейчас в помрежевской познакомиться, — у вас, как всегда, полная занятость. Но, понимаете ли, Сергей Николаевич, перед этим у нас заседал расширенный худсовет театра, с присутствием представителей министерства. Мне трудно это доложить, — вы знаете моё к вам лично хорошее отношение, — но большинством голосов было принято для вас очень неприятное решение. Понимаете, вы, Сергей Николаевич, не виноваты в своей болезни. Но сорван график, что негативно скажется на качестве будущего спектакля, и… уже перед этим, ещё когда только начинались первые репетиции, случилось то… что случилось. Вы не сумели справиться с порученной вам задачей постановки нового названия, не сумели заинтересовать своей идеей и повести за собой коллектив артистов. Уже тогда и ко мне, и в профсоюз, и в министерство шли письма с жалобами. Мы старались, как могли, защищать вас, верили, что положение может исправиться, творческий контакт между труппой и вами, дебютирующим в новой для себя роли, наладится. К сожалению, этого не произошло. И на рассмотрение худсовета министерством было предложено срочно, чтобы не менять названия заявленных премьер сезона, пригласить для «Гамлета» другого режиссёра. Это предложение было одобрено. Я, Сергей Николаевич, был вынужден согласиться с коллегиальным решением, но, в свою очередь, предложил оставить вас в работе ассистентом постановщика. Это даст вам возможность, во-первых, реализовать некоторые свои замыслы, во-вторых, подучиться у профессионала. Это будет полезно на будущее. Ведь, как говорится, «жизнь кончается не завтра».
— Спасибо. Тронут. Только один вопрос: кто этот постановщик?
— О, большая удача! Он вообще-то москвич, но сейчас живёт и работает в Ганновере. Питер Стайн.
— Поздравляю, действительно удача. И вот, возьмите: это моё заявление. Совершенно «по собственному желанию».
Есенин, а за окном Калифорния. Сан-Диего!
Отсюда, сверху, эта бескрайняя синюшно-синяя вода залива со всеми своими тысячами иголочек яхтенных мачт под висящим в сине-синюшном небе бесконечным — больше двух миль! — мостом San Diego-Coronado, казалась не большей реальностью, чем реклама «Баунти».
Гранд-Отель построен в сказочном 1910-м, но каково внутри! У нас такое будет только лет через сто. А, скорее всего, никогда не будет. Номер весь белый-белый, все — от шторы и коврика, вплоть до телефона и телевизора. Огромное во всю стену окно. И там, за прозрачнейшим стеклом — море. Америка. Калифорния. Сан-Диего… Оставшемуся одному Сергею не читать — петь, хотелось петь! Во весь голос.
Стук в дверь — мулатка горничная. И такая чистая, такая гладкая! О, «Баунти»!
— Sir, You ОК?
— Yes, even very much well!
— There was a shout?
— This is from love to America. Russian love to America. You understand?
Неужели она его понимает? Синие глаза протекли в карие. Эх, Шаганэ ты моя, Шаганэ! И улыбка повторилась как в зеркале. Поняла. Невесть что, но что-то поняла. И приняла его русское восхищение Америкой.
