Я вспомнил мнение Мункара о послесмертии, скептическое, но от этого не менее убедительное. Человек умер, а эхо осталось. Сидит там бедное чье-то эго, эхо - в беспросветности, безысходности. Так что вытащить его оттуда - нравственно и этично, и это есть наш единственный и непременный долг.
А может, мы там не просто продолжаем существовать, но и действовать (по-своему, конечно) в поле коллективного бессознательного. Но вот вынутый с того света, давно умерший, но воскрешенный - вспомнит ли потустороннее?
- В конце концов, это наш долг. Общее Дело. Знаете, только жгучее желание сохранить любимых заставит толково решить вопрос воскресения. Любовь и сострадание спасет мир. Представьте, Пушкин, чье тело давно рассредоточилось по телу земли...
Тут распахнулась дверь, и затравленный Викторовичем Пушкин влетел в Зеленую Комнату. Хотя затравленным выглядел скорей уж Викторович, красный, одышливый, потный, следовавший за ним.
- Как хотите, но я науку на уши поставлю, но своего добьюсь. Этот мир не имеет значения без умерших. Либо будет по-моему, либо не будет никак. Или найдут мой хладный труп, или найдут труп этого хладного мира, - заключил Гарт. - Я вас более не задерживаю.
Мы с Джусом немедленно удалились. У дверей я оглянулся: беглец, взятый в корсет, уже окаменел, как памятник покойному Пушкину.
Кстати, какие дела у Ваваки с Каспаром? Забыл спросить.
- Ишь, какой инженер, - только и сказал Джус, как только мы остались одни. Нам обоим нужно было время, чтоб разобраться со всем этим безумием.
- Вряд ли он сам занимается генженерией, - сказал я. - Скорее всего, использует подвластный ему аппарат.
Теперь, когда рядом не было Гарта, а был скептический уравновешенный Джус, идея об извлечении, восстании во плоти успевших, стала казаться мне еще более фантастической. Причем из разряда фэнтези, а не твёрдой НФ. Я даже недоумевал, как ему удалось обмануть мое чувство юмора.
Затем мои мысли обратились к Вадиму. Я подумал, что подобное могло возникнуть только в такой же сумасшедшей башке. Возможно, в Вадимовой и возникло, а Гарт у него заимствовал. Как привык заимствовать и присваивать чужое: деньги, бизнес, биографию и властные полномочия, людей, идеи, тела.
Я рассказал Джусу, о своей встрече с Каспаром. Тот самый безумный майор, который, в вагончике - помнишь? - пытался меня поджечь.
Джус быстро увязал в уме Каспара и Гарта, вернее, столь разную заинтересованность во мне двух столь разных персон.
- А может, эти миксы не со всеми случаются? Не всякому дано производителем быть? Тебе дано, вот он тебя и захомутал, - предположил он.
В тот же день, или скорее, вечер, я спросил Гартамонова о Каспаре.
- Это он вам подал идею о миксах?
- Надоумил, не буду скрывать.
- И об извлечениях?
- Предложил один авангардный ученый, но и Моравский в курсе. Миксы - эмпирически подтвердились. Теперь мы должны подтвердить и эту идею.
- То есть, цель нашего трипа - уже не микс, а извлечение?
- Нет, микс. Ну и извлечение. Потом.
Теперь он частенько зазывал меня в Зеленую Комнату. Наши маниловские вечера обрели регулярность. Я, кстати, фамилию Манилова однажды упомянул при нем. Гарт никак не прореагировал: либо не был знаком с ним, либо тот Манилов находился в лазарете под ником, и его настоящее имя было другое.
- Я люблю здесь бывать. Бывайте и вы со мной. Вам надо проникнуться духом грядущего.
Что это было за дух, я очень скоро узнал.
- Раньше наказывали смертью. Мы будем наказывать смехом. Подвергать осмеянию. Казнить унижением. Страшный суд обратим в Смешной. Мы будем внедрять их в тела с разной степенью неудобств. Например, с негнущимся коленом. Или с копытом. Или с петушиным гребнем на голове. В оперении и с переменой пола. Каждому своё, своеобразное.
Всё в наших руках. Золотые ослы и прочие чудесные метаморфозы. Конструкторы телесных свойств, мы можем кого угодно превратить в кого или что угодно. Приделать хвост или плавник - например, генеральному прокурору. Вам не приходилось общаться с ним? Или нет, я из него макрожопого микроцефала сделаю. И чтоб голова прямо к жопе крепилась. Или представьте себе казанову проказливого или крутого гангстера. Он большой город в страхе держал или даже страну, а мы его - в туловище с яйцами до колен, которые не только танцевать, но и ходить мешают. И чтоб их ему то и дело дверью прищемляли - как нечаянно, так и нарочно. И чтоб пенис был похож на вопросительный знак - есть такой пенитенциарный юмор. Плюс к этому похотливый зуд и физическая невозможность его удовлетворения. А как только это мутант и мудак начинает привыкать к своему положению, его еще в более неудобное положение ставить. Опускать ниже и ниже. В чмо таких очертаний, чтоб шарахался от зеркал. Чтоб от собственной тени приходил в неописуемый ужас.
Здесь наказанием и не пахло. Это было похоже на месть - порку прокуроров, соперников и конкурентов. Всё странное немного страшно. Я поёжился.
- Жестко, я бы даже сказал жестоко.
