Ум ее отнюдь «не всепоглощающий и пламенный», как у Шекспира. Напротив – она изводит себя обидами и горечью. Человечество расколото для нее на два лагеря. Мужчины – «противник», они вселяют в нее страх и ненависть тем, что закрывают ей путь к желанному делу – писать.
Она ободряет себя мыслью, что написанное останется неопубликованным, утешается печальной песнею:
Нo нет сомнений, поэтический пламень в ней бушевал бы вовсю, освободись она от страха и ненависти, не копи в душе негодования и горечи. Нет-нет да и вырвется настоящая поэзия:
Критики справедливо восторгаются этим двустишием; говорят, другую пару ее строк присвоил себе Поуп:
Невыносимо, что женщина, способная так писать, мыслями настроенная на созерцание и размышление, была доведена до гнева и горечи. А что она могла сделать? – спросила я, представив хохот и издевки, лесть приживалов, скептицизм профессионального поэта. Вероятно, заперлась в деревне, в отдельной комнате, – писать, а сердце у ней разрывалось от горечи или раскаяния, хотя у нее был добрейший муж и жили они душа в душу. Я говорю «вероятно», потому что мы почти ничего не знаем о леди Уинчилси. Только что она страдала глубокой меланхолией, и этому есть объяснение, по крайней мере в тех случаях, когда она рассказывает:
Занятие же было самое невинное – бродить в полях и предаваться грезам:
