Если в этом и есть что-то хрупкое, то только сама пустошь, а нафталином отдает разве что «жалобно стенавший». Что же до восторженной ноты, то она отнюдь не захлебывается в самом начале. Наоборот, на ее волне мы пролетаем роман от начала до конца, не отрываясь от страницы, одним залпом. Роман забирает нас так, что мы вздрагиваем при малейшем шорохе – кажется, мы не у себя в комнате, а на севере в Йоркшире. Мы как дети малые – смотрим писательнице в рот, держимся за руку, идем за ней след в след, ни на секунду не забывая о ее присутствии. И, дойдя до конца романа, мы уже каждой клеточкой души ощущаем гениальность, бешеный темперамент, мятежный дух Шарлотты Бронте. Какие удивительные личности прошли перед нашими глазами, сколько ярких фигур врезалось в память, какие необыкновенные черты поразили воображение! Но что интересно – видели мы их только ее глазами, только пока она была рядом. А как ушла со сцены – нет никого: мы одни. Стоит вспомнить Рочестера, как сразу вспоминается Джейн Эйр. Мелькнет в памяти пустошь, и опять перед нами Джейн Эйр. Даже если вспоминается гостиная[18], «белые ковры, с наброшенными на них пестрыми гирляндами цветов», камин «бледного паросского мрамора», уставленный богемским «рубиновым» стеклом, «вся эта смесь огня и снега»4, все равно ясно, что это мир, где безраздельно царит Джейн Эйр.
Быть Джейн Эйр совсем не просто, и уязвимые стороны этой роли видны невооруженным глазом: согласитесь, что иметь амплуа гувернантки, помноженное на роль влюбленной барышни, в мире, где люди играют совсем другие роли, значит, заведомо ограничивать свои возможности. Насколько богаче и многостороннее получаются характеры у той же Джейн Остен или того же Толстого, а все потому, что их герои живут и действуют среди многих себе подобных и эти последние, подобно зеркалам, высвечивают в каждом персонаже разные грани его личности. Герои этих писателей живут самостоятельной жизнью, независимо от воли их создателей, и настолько самодостаточным кажется населяемый ими мир, что мы можем сами запросто войти в него и свободно в нем расположиться. Совсем не то у Шарлотты Бронте: по силе личности и избирательности взгляда она сравнима разве что с Томасом Гарди, от которого, впрочем, многое ее и отличает. Например, читаем мы «Джуда незаметного»5 – там нет стремительной развязки, как в «Джейн Эйр»; наоборот, мы нет-нет да отвлечемся от текста, задумаемся над вопросами, подсказанными судьбой героев, хотя сами они ни о чем подобном не думают. Люди простые, «от сохи», они тем не менее побуждают нас размышлять о смысле жизни, искать ответы на самые сложные вопросы бытия, создавая впечатление, что главные действующие лица в его романах всегда безымянные. Ничего подобного у Шарлотты Бронте нет: взыскующий дух, мощь философского обобщения – все это не ее. Она не пытается разрешить проблемы бытия, вполне возможно, она и не догадывается об их существовании. Единственное, во что она вкладывает всю себя – и делает это с потрясающей силой, не размениваясь на мелочи, – это крик души «Я люблю!», «Я ненавижу!», «Мне больно!».
