Kak_chitat_Platona_Professorskaya полностью

Сначала Сократ приводит миф о египетском боге Тевте, который в interpretatio Graeca отождествлялся с Гермесом и считался изобретателем письма. Обращение к такой форме мифологического мышления, как «первоизобретатель» (7iqo)to<; епдетг)<;), показывает, что к рассмотрению проблемы письма Платон приступает самым принципиальным образом — ибо по убеждению мифологического мышления незыблемая сущность вещей была определена в изначальную пору их создания. Итак, бог Тевт преподнёс письмо вместе с другими изобретениями царю Тамусу, расхваливая его как средство, способное сделать египтян «более мудрыми и памятливыми» (аофсотёроид ка1 pvrjpoviKcuTEQoug, 274е 5).

Тевт, стало быть, олицетворяет собой ту иллюзию, что благодаря письму, т. е. «извне, посредством посторонних (душе) знаков», можно достичь мудрости и понимания вещей. От этой иллюзии Тамус не оставляет камня на камне. Письмо не помогает, а вредит памяти, т. е. способности души извлекать вспоминаемые предметы изнутри себя; оно есть только средство припоминания. Используя письмо, не становятся умнее, но под влиянием многократного перечитывания «без обучения» (dveu 5i5axfj£, 275а 7) оказываются в плену одной лишь воображаемой мудрости. Только biba^r\, обучение в личном общении, может сообщать ясное и прочное понимание (274е-275с).

Если бы Платон разделял веру современной теории диалога (и упоминавшегося выше ученика Исократа из «Панафинейской речи») в то, что вопреки всему письмо способно передавать ясные и непреходящие познания, пусть даже только немногим избранным, умеющим понимать те тонкие указания, которыми отличается двусмысленный способ выражения, то здесь и было бы самое место продемонстрировать это убеждение. Вместо этого на следующих страницах Платон продолжает настаивать на том, что письмо имеет принципиальные недостатки, обусловленные его природой. Но если нечто обусловлено самой природой предмета, то устранить это более или менее искусным обращением с ним невозможно. Положим, психологически можно понять, почему современные приверженцы книговерного бога Тевта со времён Шлейермахера ощущали потребность переменить приговор Платона, уверяя, что письмо загадками и намёками для понимающего читателя как раз и приведет к желанному результату — «ясности и прочности» понимания. Однако мы должны с полным спокойствием и безо всякой полемичности заявить, что в данном случае мы имеем дело с методически недопустимым дополнением смысла текста, причём таким дополнением, следствия которого полностью противоречат намерениям Платона.

Систематическое отграничение устного от письменного осуществляется Платоном сначала путём перечисления тех особенностей устного логоса, которые исчезают при переходе к письменному, а затем с помощью одного запоминающегося сравнения. Начнём с последнего.

Чтобы понять сравнение между поведением разумного земледельца и поведением философа или «диалектика» (Федр 276Ь-277а), необходимо иметь представление о значении «садов Адониса», наиболее раннее упоминание о которых содержится как раз в нашем отрывке. Обыкновенно по завершении летней жатвы греческие земледельцы выделяли из общего урожая малую часть посевного зерна, которую затем высевали в плошки или корзины, оставляли в темноте и поливали, так что уже довольно скоро, а именно в самые жаркие дни года⁵², это зерно давало обильные всходы. Зеленеющие плошки или корзины выставлялись на солнцепёк, где побеги стремительно увядали, не принеся, разумеется, никакого урожая зерна. Увядшие «сады Адониса» женщины выбрасывали в море или в ручьи под ритуальный плач об Адонисе.

Смысл этого странного ритуала был лишь недавно разгадан Герхардом Бауди (Baudy, 1986). Мы имеем дело с аграрным обрядом, известным также и в других формах: это пробный посев, целью которого является проверка жизнеспособности нового посевного зерна.

Однако этот аспект ритуала должен занимать нас столь же мало, как и его связь с мифом об Адонисе, поскольку в качестве tertium comparationis⁵³ Платон, исходивший из знакомства читателя с предметом, избрал совсем не эти стороны обычая.