И тут перед его затуманившимся взглядом появился человек. Человек нес аркебузу, вот он прицелился, выстрелил… По телу Бюсси пробежала предсмертная судорога, рот его наполнился кровью…
– Франсуаза!.. – прошептал он… – И тут же испустил дух.
Монсоро отбросил в сторону дымящуюся аркебузу и не спеша направился в дом.
Король сдержал свое обещание. Никакого расследования по поводу двойного убийства возбуждено не было. Многие мужи Франции вздохнули с облегчением, узнав о гибели де Бюсси. И напротив, многие красавицы, да и не слишком красивые женщины украдкой плакали в своих спальнях… а больше всех убивалась королева Наваррская, так и не разлюбившая прекрасного графа.
Что касается Франсуазы… с ней было все в порядке. Она как ни в чем не бывало вернулась к роли верной жены и всеми силами пыталась загладить вину, совершенную ею в порыве безумия. В качестве доказательства своего исправления она родила мужу шестерых детей.
Казалось, в декабре 1588 года солнце вообще не появлялось над Францией. Так было и в славном городе Блуа, где день наступал всего лишь на несколько часов, разгоняя царивший в домах полумрак. После этого вновь спускалась долгая ночь, холодная и влажная. Густой туман, который ветер приносил с Луары, окутывал громаду замка и окружавшие его узкие, извилистые улочки, по которым сновало множество вооруженного люда, чванливых сеньоров и озабоченных чиновников. Все трактиры были переполнены, а слуги и служанки в них совсем сбились с ног, не успевая обслужить всех желающих.
Вечером 17-го декабря в замке царила тишина, казалось, что все в нем заснули. Здесь обосновался сам король Генрих III после того как три месяца назад ему пришлось бежать из Парижа. Ведь в Париже целиком возобладало влияние Священной лиги, которая возбуждала там толпу своей фанатической пропагандой.
Вместе с королем в замок Блуа переселилась и престарелая королева Екатерина. Она была уже тяжело больна и ощущала приближение смерти. Старческая слабость делала ее все более уступчивой по отношению к Гизам, пока наконец она не стала фактической союзницей этих смертельных врагов своего сына. Тишина в замке нарушалась лишь мерными ударами алебард о каменный пол. Между тем в отеле на берегу Луары царило необычайное оживление.
Множество дворян, энергичных, веселых, самоуверенных, присутствовали здесь на банкете, устроенном кардиналом де Гизом в честь своего брата Анри, названного «Меченым», ввиду пересекавшего все его лицо шрама. Впрочем, в последнее время у Анри появилось еще одно прозвище – «Король Парижа», которое произносилось вполголоса. Итак, отель наполняли свет, взрывы смеха, песни, музыка. С кухни доносились сильные запахи жареного мяса, ощущавшиеся и на улице, отчего у дверей отеля сгрудилось множество голодных нищих и бездомных собак.
Банкет близился к концу. Гости перешли к десерту. Во главе стола сидел сам кардинал де Гиз – гигант в красной сутане, лицо которого было не менее красным от выпитого вина. С кубком в руке он поднялся и начал произносить тост.
– Господа! – сказал он. – Я надеюсь, что очень скоро мы устроим другой праздник, чествуя восшествие на престол того человека, который по праву и по справедливости наденет на себя корону. Я веду речь о моем брате Генрихе, который справится с ролью короля в тысячу раз лучше, чем коронованный манекен, ныне спящий в замке. Именно мой брат сможет придать Франции действительное величье. Господа! Я пью за истинного короля Франции Генриха де Гиза.
Все сидевшие за столом разразились бурными овациями.
– Да здравствует Генрих Меченый! Да здравствует наследник Шарлеманя.[27] В монастырь Валуа! Из него выйдет хороший монах.
Среди женских голосов, вторивших этому дружному реву, выделялся звучный голос некой брюнетки, сидевшей рядом с герцогом. Ее лицо выдавало редкий ум. То была мадам де Монпансье, сестра Гизов и ярая противница Генриха III, которому она так и не простила того, что некогда он отверг ее любовь.
– Вы будете держать ему голову, – вскричала она, – тогда как я вот этими ножницами выстригу ему чудесную тонзуру.
Говоря это, она показала на ножницы, висевшие у нее на поясе. Она никогда не снимала их с пояса, без утайки разъясняя всем, что они предназначены для стрижки короля. После этих слов всеобщий энтузиазм достиг апогея. Но тот, к кому были обращены все восторги гостей, принимал их лишь с легкой, несколько высокомерной улыбкой.
Несмотря на глубокий шрам, пересекавший его щеку, тридцативосьмилетний Генрих де Гиз был очень красивым мужчиной. Имея рост в два метра и отличаясь внушительной фигурой, он обладал правильными чертами лица, голубыми глазами и густой шевелюрой светлых волос. Он был бесстрашным воином, умелым командиром, знатоком военного искусства. К несчастью для него, гордыня в нем перевешивала ум, сам по себе незаурядный. К тому же его неудержимое влечение к женщинам порой заставляло его совершать безумства.
