Сообщник маркизы пулей вылетел из своего убежища. Он сразу же оценил ситуацию и понял, что на этот раз проиграл. Поэтому столь же стремительно он покинул комнату. А через несколько секунд грохот входной двери возвестил о том, что он выбежал из дома. Тогда юноша приблизился к мадам де Бренвильер.
Та уже овладела собой, но не вполне пришла в себя от удара и поэтому лежала, распластавшись, на кровати, с растущим страхом наблюдая за приближением своего любовника. Но тот остановился и прошептал:
– Думаю, мне лучше удалиться, мадам… И было бы желательно, чтобы вы велели меня выпустить. Я могу поклясться, что вам нечего меня опасаться. Я умею молчать.
И тут, помимо своей воли, он отвел глаза от ее лица. Он не в силах был больше глядеть на это ангельское, почти детское выражение, на ее испуг и смущение… А Мария-Магдалина неожиданно упала к его ногам, обняла их и начала рыдать.
– Не покидай меня, умоляю тебя, не уходи… Я была безумна… Это все он, Сент-Круа… Он внушил мне, что ты нас предашь, что ты опасен… что я должна выбрать между нами и тобой… Он запугивал меня… И вот, я согласилась… расставить тебе ловушку, но мое сердце страдало. Ты представить себе не можешь, как я страдала. Мне казалось, что я в бреду, а теперь я так счастлива, что ты жив, я люблю тебя еще больше, чем прежде…
Брианкур покачал головой.
– Поднимитесь, мадам… Может, вы и правда страдаете, но я вам не могу верить.
– Ты мне не веришь?
Маркиза проворно вскочила и, выдвинув ящичек своего стола, достала оттуда маленький флакон, которым потрясла в воздухе. Жест получился театральный, но весьма впечатляющий.
– Вот, погляди… Здесь смертельный яд… Раз ты не веришь мне, я его выпью. Я умру, чтобы искупить свою чудовищную вину перед тобой. Может быть, ты поверишь мне после этого!
И, не ожидая его ответа, она рывком поднесла флакон к губам. Но Брианкур на какую-то долю секунды опередил ее. Он вырвал у нее флакон и с силой швырнул его в камин.
– Вы этого не сделаете… Я запрещаю вам это!
Он дрожал от пережитых потрясений. Он решительно не мог понять этой прекрасной и отвратительной, трогательной и извращенной женщины, которую он продолжал любить, несмотря на все ее преступления и страх, который она ему внушала. Но в одном он был уверен: только что она действительно хотела умереть. Ведь смертельная жидкость уже почти коснулась ее губ.
Ну а маркиза, опрокинувшись на его руки и почти потеряв сознание, издавала отрывистые нервные всхлипы, задыхаясь и порой переходя на хрип. Она смертельно побледнела, ее ноздри раздувались, по телу пробегала дрожь. Брианкур нежно поднял ее на руки и положил на кровать.
– Успокойтесь, – прошептал он. – Ведь вы понимаете, что я уже простил вас. Я останусь с вами, только поклянитесь, что больше вы никогда не посягнете на свою жизнь. Не обременяйте свою грешную душу еще одним смертельным грехом, который вы уже ничем не сможете искупить… Поклянитесь же мне!
– Да, я клянусь… Только останься, будь со мной. Я не перенесу твоего ухода… Дорогой, любимый, единственный…
Она притягивала его к себе властно, неудержимо. Слезы вдруг перестали литься из ее прекрасных глаз, и они засияли еще ярче, чем обычно. От сладостного запаха благовоний, умастивших ее тело, у него закружилась голова. Брианкуру казалось, что вернулась та первая ночь в парке Офремон… Никогда еще Мария-Магдалина не была столь прекрасна…
Часы церкви Сен-Поль пробили час ночи.
То была страстная ночь любви, продолжавшаяся до зари. Когда же со двора монастыря Целестинцев донеслось пение петуха, Брианкур неслышно вернулся в свою комнату.
И вновь потекли мирные дни, как-будто ничего не случилось. Правда, ночью на Брианкура обрушивался шквал страсти, отчего его привязанность к маркизе еще больше возрастала.
Маркиз совершенно им не мешал и ни во что не вмешивался. После вечерней трапезы он тут же удалялся в свою комнату, Брианкур отправлялся укладывать детей, а маркиза играла в трик-трак или в шахматы с Сент-Круа. Да, да, с тем самым Сент-Круа, который на следующий же день после несостоявшегося убийства появился в доме как ни в чем не бывало, по-прежнему элегантный и непринужденный. Глядя на него, сидящего напротив за обеденным столом, Брианкур спрашивал себя, насколько реальными были его воспоминания… Ну а Сент-Круа лишь иронически улыбался.
Словом, покой и довольство понемногу возвращались в душу Брианкура, и он почти совсем утвердился в мысли о прочности своего положения, когда одним прекрасным утром произошло событие, оживившее все его страхи.
