На самом деле Боба Форда вовсе не привлекали лавры разбойника. Он мечтал прославиться, как «тот, кто убил Джесса Джеймса», а заодно и получить от Криттендена десять тысяч долларов. Именно с этой целью он и попросил брата познакомить его с бывшим главарем банды. Убедившись, что мистер Говард – тот самый, кто является его дичью, Боб Форд принялся обговаривать условия сделки с начальником полиции Канзас-Сити и губернатором. Когда его заверили, что вознаграждение от него не уйдет, гибель Джесса была предрешена. И разыгралась драма.
Вечером 3 апреля 1882 года семья Джеймс собралась в кухне, где Зерельда готовила ужин. Сидя на стуле, Джесс мирно ждал. Он только что вернулся из экспедиции по окрестным городкам, наконец отыскав объект их будущего применения сил, и чувствовал себя усталым.
Вдыхая аромат свежего кофе, Джесс внезапно заметил, что рамка с семейной фотографии, висевшая на стене, покрылась пылью. Поднявшись, он неторопливо отстегнул кобуру и положил ее вместе с револьвером на семейный стол: из-за жары окна в доме были распахнуты, и соседи могли бы счесть странным, что мирный мистер Говард зачем-то вооружается перед ужином.
Освободившись от оружия, Джесс взял щеточку с пучком перьев на конце и встал ногами на стул. Тут Чарли и Боб, внимательно следившие за его маневрами, поняли, что судьба дает им шанс. Чарли схватил столь неосмотрительно брошенный револьвер, а Боб вытащил свой револьвер и с расстояния в полтора метра пустил Джессу пулю в голову…
Пока Зерельда с громким плачем билась над окровавленным телом супруга, оба отважных «палача» бросились бежать… в полицию, чтобы получить обещанную премию.
Джесса похоронили в саду родительской фермы, а на его могиле стойкая, как римлянка, Зерельда-старшая приказала сделать следующую надпись:
«В память о моем любимом сыне Джессе Джеймсе, умершем 3 апреля 1882 года в возрасте тридцать трех лет шести месяцев и 28 дней. Он был убит предателем и трусом, чье имя недостойно быть упомянутым здесь».
Этой эпитафией было сказано все; теперь легенда могла расправлять свои крылья…
Осенним вечером 43 года преторианская стража заметила двух девиц, выскользнувших из ворот императорского дворца на Палатинском холме. Солдаты приняли их за спешащих домой служанок и проводили обычными грубыми шуточками, нисколько не удивившись, что ответа не последовало.
И велико было бы изумление стражников, узнай они, что эти молодые женщины – не кто иные, как всемогущая императрица Мессалина, третья жена божественного Клавдия, и ее служанка Мирталия, облеченная особым доверием своей госпожи!
Незадолго до полуночи Мессалина вышла из бальнеума – роскошной мраморной ванны, – вытерлась льняной простыней и открыла дверь в свою новую спальню, расположенную в северном крыле дворца. Совсем недавно Клавдий разрешил ей переехать в это крыло, удовлетворив просьбу жены, опасавшейся вновь забеременеть.
В комнате было жарко и душно – в окно врывалось горячее дыхание римской ночи.
Остановившись перед овальным зеркалом из полированного металла, юная императрица сбросила простыню и принялась разглядывать себя.
Она была среднего роста, с тонкой талией и пышной грудью. На обрамленном смоляно-черными волосами смуглом лице, сохранявшем мягкое, немного задумчивое выражение, сияли огромные изумрудные глаза и ярким пятном выделялись влажные, пухлые и слегка вывернутые губы.
Мессалина осталась довольна собой: она была не только красива, но и обаятельна и знала, что нравится мужчинам.
– Подай мне светлый парик, – велела она служанке.
– Который, о божественная? – тихо спросила Мирталия, словно тень возникшая на пороге спальни.
– С косами на темени… Или нет, лучше с хвостом, – решила Мессалина. – И принеси духи, – напомнила она.
Из большого сундука Мирталия достала светлый парик и подала его Мессалине, а затем, отойдя в сторону, принялась перебирать флаконы в подвесном шкафчике. Выбрав пузырек тонкого синего стекла в форме птички, служанка отломила кончик длинного хвоста и опрыскала свою госпожу драгоценной эссенцией.
– Ох, мои любимые, – прошептала Мессалина, с наслаждением вдыхая аромат мускуса. Она не могла, да и не хотела отказывать себе в удовольствии использовать дорогие благовония даже в те дни, когда отправлялась в непотребные заведения в Субуре…
Первое время преданная служанка дрожала от страха, но вскоре привыкла к тому, что по вечерам супруга императора все чаще надевала яркие юбки и светлый парик продажной женщины, сделанный из волос рабынь, вешала на грудь сверкающие янтарные ожерелья, покрывала лицо толстым слоем белил, а соски – золотой краской и, приказав Мирталии сопровождать ее, через потайную дверцу покидала дворец на Палатине.
Набросив на голову тонкое покрывало, никем не узнаваемая, Мессалина пешком пересекала ночной город, оставляя за собой храмы и виллы римской знати, торговые улицы с лавками сапожников и суконщиков.
