В том, что целые области жизни являются для юристов неизведанной территорией, убедил меня подробный и добросовестный труд Эттингера[141] «Преступник в свете антропологии и психологии». Приведу лишь один пример. Эттингер говорит: «Можно решительно утверждать, что женщина никогда не допустит, чтобы ее изнасиловали». Что за наивность?! Отсутствие учета тех многочисленных фактов, когда воспитательница или опекунша сама соблазняет мальчика (а часто и заражает дурной болезнью), и незнание раннего периода созревания, когда мальчики нередко подвергаются растлению! Не потому ли среди жертв сегодняшней несовершенной криминалистики так много лиц неуравновешенных, что уравновешенные действуют достаточно ловко и в результате им удается не только избежать наказания, но даже скрыть сам факт преступления? Неужели женщина, готовящая пищу, не найдет возможности отравить ее таким образом, чтобы человек умер «естественной смертью» от воспаления почек или аневризмы сердца?
Адвокат выстраивает линию защиты, старается разжалобить судей и вразумляет публику, но и он, и прокурор толкуют лишь о финальной или промежуточной главе повествования. Эксперт исследует сегодняшнее состояние ума обвиняемого. О прошлом же говорится в редчайших случаях. А я спрашиваю: как преступное действие созревало на протяжении многих лет, какими запутанными и тернистыми путями двигалась душа, прежде чем попала в западню? Есть, конечно, еще и духовник. Он может узнать секреты приговоренного. Это огромный, многовековой фонд человеческого опыта. Но материал недоступный, скрытый за тайной исповеди.
Помимо защитника, разбирающегося в параграфах писаных законов, я требую присутствия на суде воспитателя, разбирающегося в меандрах законов неписаных.
Существуй в то время специальные школы, может, «Рыжего Янека» бы и не расстреляли.
Я понимаю, какие здесь возникают трудности. Обвиняемый захочет разжалобить суд подробностями детства, станет описывать злую судьбину и свои мытарства, наконец, соврет – проверить ведь трудно. Однако
Не стану упорствовать. Если идея неудачная, пускай так и останется на бумаге. Если она где-то уже была реализована, просто у нас об этом не знают, – рано или поздно информация всплывет. Однако я бы хотел услышать компетентный голос юриста. Я не разбираюсь в работе суда, это чуждая для меня область. Если я позволил себе взять слово, то лишь потому, что, будучи воспитателем и работая с самыми маленькими детьми, понимаю – и думаю об этом с печалью, – что в будущем кто-то из них, возможно, предстанет перед судом. Существует, говорят, криминалистическое общество. Не стоит ли посвятить одно из его заседаний дискуссии на эту тему?
Мы имеем
Неудивительно, что мускулы утратили свое значение. Они уже только как отдых и развлечение, задача их – сохранять в ясной свежести ум, не позволить ему переутомиться. Но труд, достаток и удобства дает железо, погоняемое и управляемое мозгом.
Неудивительно, что мы так уважаем интеллект. Столько всего позволил нам он выяснить, покорить, запрячь в работу; мы обязаны ему многими эффектными победами. Впрочем, он действует открыто, перестал уже быть тайной и, переведенный на язык цифр, поддается измерению и почти взвешиванию.
Интеллект удобен. К счастью, случайно объявился когда-то кто-то исключительный – и уже всему человечеству во все времена, без особых заслуг и достоинств, сразу, даром – выгода, прибыль, барыш. Значит, искать, шарить, вынюхивать, ждать с тоской Эдисонов, Пастеров, Менделей. Они за нас: богатый дядюшка и свора нахлебников.
Чувство иначе. Оно ищет, как достичь, добыть и напитать людей. Две тысячи лет, как Христовы законы почти безнадежно… Всяк тут сызнова и лишь для себя одного. Впрочем, чувство слишком летуче, чтобы знать. Машины и тесты говорят, способен ли, может ли; остается трагичное – а захочет ли? Мог бы: и полезный, и ценный, уважаемый, и счастливый, почему ж вредитель, почему именно уголовщина?
