Удивительно, но даже у литературы Советского Союза оказался свой – отдельный от развития зарубежной литературы путь развития. Его последствия писатели и читатели ощущают на себе и сегодня. В тот самый момент, когда автор придирчиво вчитывается в свой текст и вздыхает: «Мда, до классиков мне далеко». Когда читатель морщится, захлопывает книгу и произносит: «Не Достоевский, конечно, а жаль. Может, потом дочитаю».
Почему так происходит? Почему мы продолжаем сравнивать современных авторов с русскими и иностранными классиками? Почему все книги автоматически разделяем на серьезные и так – «чтиво»?
Ответы можно найти, если проанализировать события столетней давности.
Какие требования к текстам предъявляли тогда читатели? На рубеже XIX и XX веков было принято думать, что литература, как обезболивающее, должна компенсировать вред от злонамеренного мира. От книг ждали, что они будут понятны, их будет легко и приятно читать, книги станут учить хорошему. Соответствует ли литература XX века этим требованиям? Нет, далеко не всегда. Если судить современные произведения по меркам читателей XIX века, мы сталкиваемся с массой раздражения. Один Джеймс Джойс чего стоит. Непонятно, несимпатично, чему учит автор – черт его знает. При этом сам автор довольно потирал руки: Джойс был счастлив оставить книгу, которую могут разбирать не одно столетие, как он говорил, литературоведы всего мира.
Почему многих современная, да и литература XX века так нервирует? Бесит, когда непонятно и несимпатично. Причина тому – заплесневевшие устаревшие мерки, с которыми они открывают книги.
Давайте отступим еще на шаг назад и вспомним, с какой это стати авторы, начиная с 20-х годов XX века, перестали учить хорошему, писать понятно и создавать мир, в который хочется погрузиться навечно, а не испугаться, как мира, созданного Францем Кафкой.
Читатели в XIX веке привыкли и жили с убеждениями, что литература – это пространство «чистой природы, идеального», к которому они могут прикоснуться благодаря гению писателя. Автор не иначе как гений, и музы шепчут ему на ушко прекрасные песни.
Идея, может быть, и замечательная, но крайне опасная. Еще древние римляне научились разделять дар, талант и их проводника – человека, умеющего что-то поймать из воздуха и воплотить в нечто, чем можно поделиться с другими людьми. Древние верно подметили, что человеку слишком тяжело нести одному груз гениальности, и назвали творцов «любимцами муз», а не «музами».
К началу XX века о мудром предостережении позабыли. И, как водится, за особый статус гения авторам пришлось платить. Своим счастьем, здоровьем, благополучием. Где вы видели упитанного, довольного обедом и жизнью поэта с единственной женой и выводком розовощеких детей? Гении такими не бывают. А если и бывают, то вынуждены тщательно скрывать свое благополучие. В угоду нашим ожиданиям.
На кого похож одинокий, бедный гений с чахоткой или хотя бы одной короткой ногой? На христианского мученика он похож. Вот на кого. Потому что мученики – те же гении. Только им не музы, а святой дух или даже более важные товарищи с небес шепчут свою волю. Или не шепчут, а громогласно требуют. Церкви нужны мученики, чтобы подтвердить связь между земным и божественным мирами (надеюсь, я ничьи чувства не оскорбляю?).
Но как же так могло произойти, что писателям создали образ одиноких страдающих гениев – почти мучеников? За это скажем спасибо романтизму. Писатели-романтики накануне очередного витка развития литературы на рубеже XVIII и XIX веков решили, что теперь не только церковь будет спасать души людей. Поэты, и писатели тоже, возьмут на себя такую миссию. И да, за 100 лет читатели успели привыкнуть, что тексты – бальзам на их больные души, книги реалистичны и проповедуют добро. С теми, кто призывал к ереси, сами знаете, не церемонились никогда. Читатели безоговорочно считают, что благопристойная литература учит добру, а если она не соответствует их ожиданиям, то это… плохая литература.
Но надо же было такому случиться – в конце XIX века произошел кризис веры. Души постепенно стали разочаровываться и отворачиваться от церкви. А после страшных исторических событий XX века – и от веры. Литературу при этом от обязательств нести доброе, вечное и красивенькое никто не освобождал. Вызвалась когда-то помогать и учить? Вперед. Гении-мученики старались. Дистанция между ними и читателями катастрофически увеличивалась. Писатели и поэты чувствовали себя крайне одиноко и печально в башнях из слоновой кости. И они взбунтовались. Люди-то все еще надеялись, что литература и искусство их успокоят, убаюкают, заговорят. Но ведь авторы такие же живые люди – у них и кризис веры, и страх от ужасов мира, и денег банально на обогрев комнаты не хватает.
