Меня вызвали из комнаты и попросили показать боеприпасы. Сначала я был непреклонен, но затем поймал долгий взгляд старшего брата и проводил всех к своему тайнику. Чемодан открыли. Надо ли говорить, в какой ужас пришли мои бедные родители, когда увидели его содержимое, и как долго еще приходили в себя и умоляли меня быть осторожнее?
Более осторожным я не стал, хотя и перестал таскать в подъезд всякие бесхозные предметы, так что родители старались как можно реже оставлять меня без присмотра. Как только начинались летние каникулы, меня отправляли в лагерь, где мы были заняты целыми днями. Вставали под звуки трубы, делали зарядку, обливались холодной водой, гоняли в футбол. Играл я так себе, особым талантом не отличался, но защитником при этом был хорошим – пройти меня было практически невозможно, потому что любая вражеская атака завершалась потасовкой. Но больше всего в лагере мне нравилось ходить в походы: в лесу мы собирали грибы и землянику, нанизывая ее на травинки. Пекли картошку в костре, купались в речке и лазали на колхозные огороды. Участвовали в конкурсах, ярмарках и военной игре «Зарница». По ночам забирались к девчонкам в палату и мазали их зубной пастой. Сейчас в это поверить трудно, но поначалу я ехать в лагерь не хотел – так, что накануне отъезда даже разорвал свою путевку и выбросил ее в окно. И тогда мой брат быстро спустился вниз, собрал клочки и объяснил мне, как много пришлось работать нашему отцу, чтобы я смог отдохнуть летом в лагере. И мне стало очень стыдно.
Глава пятая. Наш Иерусалим
Мне было лет девять, когда к нам приехали журналисты. К тому времени семья наша успела прославиться, в разных газетах о нас помещали небольшие статейки и очерки. Но издание, которое заинтересовалось нами на этот раз, было намного авторитетнее – так, во всяком случае, нам объяснили соседи.
Корреспондентом оказалась милая женщина лет тридцати, совершенно не похожая на тех журналистов, которых мы видели в кино. Она расспрашивала нас обо всем очень заинтересованно, а потом внимательно слушала ответы и записывала что-то в свой потертый блокнот, в то время как фотограф ходил по дому и молча щелкал затвором камеры.
Речь в основном шла о том, как мы все успеваем, каким образом помещаемся в нашей сорокапятиметровой квартире, хватает ли нам еды и одежды, и как, несмотря на все это, нам удается сохранять позитивный настрой. Мама показывала им железную кровать, на которой спали мы с отцом и младшим братом, раскладной диван для двух старших и спальню, в которой ютилась она сама вместе с моими сестрами. Говорила про наши хобби и увлечения, про то, как удается совмещать работу и воспитание девятерых детей. По всему было видно, что ни милая женщина-корреспондент, ни молчаливый фотограф не понимают, как мы живем.
По случаю визита прессы, дома собралась вся наша семья, включая старшую сестру Лену и двух ее детей. Не хватало только Людмилы, самой старшей, которая в то время жила уже далеко от Москвы. На столе было больше тарелок, чем еды. Чтобы накормить всех, мать приготовила огромную кастрюлю борща и нарезала много белого хлеба. И фотограф сделал снимок, который потом появился в газетах, и до сих пор хранится в моем семейном альбоме. Но главное было не это, а то, что мы собрались все вместе и были счастливы.
После борща корреспондент призналась, что приехала к нам не просто так, а по заданию свыше – чтобы осветить непростую жизнь советской многодетной семьи. Оказалось, что мой старший брат Коля еще перед уходом в армию отправил заказное письмо на имя Валентины Терешковой, к тому времени уже покорившей космос и теперь возглавлявшей Комитет советских женщин. «Теперь нам обязательно начнут помогать», – говорили гости. Так и случилось. Чуть ли ни на следующий день к нам пришли из жилищного комитета и поставили родителей на очередь, а еще через несколько месяцев – срок небывалый! – вручили ордер на новую четырехкомнатную квартиру в доме с лифтом. Дом этот находился на другом конце Москвы, на самой окраине, но какое это имело значение? Но самое интересное, что спустя некоторое время в одном из советских фильмов появился герой, чрезвычайно похожий на моего отца, у которого была не только жена, очень напоминавшая нашу мать, но и созвучная нашей фамилия.
Дальше детство мое протекало относительно спокойно. Хулиганил я реже (хотя, как и многие в этом возрасте, частенько бывал идиотом), а братья и сестра помогали мне в учебе и житейских трудностях. Темперамента во мне не убавилось, но, в целом, я был довольно спокойным, учился прилежно и ходил почти в круглых отличниках. И часто ездил с кем-нибудь из родителей в Нальчик, где останавливался уже у своей родной сестры Люды.
