Знаете, что самое прекрасное и ужасное в школе? Ей не важно, что происходит за пределами крыльца с надписью «Добро пожаловать!» Развелся, женился, простудился, смертельно заболел, пьянствовал всю ночь, побывал в лаборатории царевича, сжег пару-тройку магнатских замков, общался с сильнейшими магами современности, решал судьбы мира… Школе до лампочки!
В семь часов пятьдесят пять минут учитель должен стоят у доски и излучать абсолютную уверенность в своем праве сеять разумное, доброе, вечное. «Дети, у меня голова болит, можно потише?» «Дети, в школе проверка, можно вести себя прилично?» «Дети, если я не решу, как организовать несколько тысяч инициаций, у нас тут война начнется, можно как-то проявить чуточку понимания?» Нельзя! Учитель — это некий голем для проведения уроков, он не знает страха, он не знает упрека, и абсолютно все знает по своему предмету. В тот момент когда учитель даст слабину и покажет, что у него болит горло, или голова его занята судьбами мира или личной жизнью больше, чем опорной схемой на тему «Виды горных пород» и разъяснением разницы между метаморфическими, осадочными и магматическими породами — в этот момент его сожрут и выплюнут кости.
Командировочные документы я отдал Верочке, чтобы она оформило все и-де-аль-но, в учительской поручкался с Джабраиловым, раскланялся с Ингридой Клаусовной, которая подозрительно на меня поглядывала из-под своих очков, с боем добыл журнал восьмого класса. Потом — едва протолкался на лестнице сквозь орду пятиклашек, которые перепутали расписание и мчались теперь сломя голову прямо на физкультуру, с третьего этажа, и решительной, собранной походкой миновал стрелявших глазками учительниц эльфийского, чтобы, наконец, с помощью ключа и драконьей матери отпереть дверь своего кабинета. И теперь стоял у доски, и излучал все. что должен излучать высокопрофессиональный педагог.
А восьмиклассники сильно опаздывали. Их-то никто не мог сожрать и выплюнуть. Права ребенка, то, сё… И высокопрофессиональными они никому не должны были казаться, ибо — дети! Красные, потные и тяжко дышущие, как будто прошли Крым и рым, они по одному и по двое влетали внутрь кабинета и с грохотом начинали раскладывать вещи на партах. О причинах я пока не спрашивал — ждал, сунув одну руку в карман, а в другой сжимая мел.
— Это вы! — сказал Кузьменок очумело тряся головой у входа. — Как хорошо что это вы, Георгий Серафимович! А то она бы нас точно убила. Там гардеробщица ключ потеряла, вся школа опаздывает. Но Вельзевуловне пофиг! Выставила бы единицы в рядочек…
Вообще-то у восьмого класса географию я вести был не должен. И об этом мы отдельно с Гутцайт в начале года договаривались. Но, коготок увяз — всей птичке конец. Школа засасывает. Молодая географичка поработала месяц — и ушла в декрет. Ну и меня слезно попросили «немножко позаменять», а потом вуаля — и я готовлю команду по географии на уездную олимпиаду. А поскольку я уехал на курсы — вызвали на помощь Валентину Зиновьевну Волину, матерую пенсионерку. Вельзевуловну.
Никогда не любил вот эти клички-погоняла для учителей, хотя меня они и не касались: у меня отчество такое, что и кличек не надо. Других Серафимычей на тысячу верст окрест не сыщешь.
— Давайте, приходите в себя, у вас три минуты чтобы собраться с мыслями, — проговорил я и открыл журнал на нужной странице, а потом едва не выматерился: — Однако!
Восьмиклашки рассаживались, заканчивали раскладывать вещи.
Гардеробщица ключ потеряла — не самая уважительная причина для того, чтобы начало урока пошло прямо в афедрон. Однако, имеем то, что имеем… А прошлый урок пошел в афедрон потому, что Вельзевуловна выставила в рядок единицы. Второй раз подряд. Две замечательных колоночки с замечательными отметочками — от единицы до четверки. Четыре балла в десятибалльной системе координат — это что-то вроде слабенькой троечки в пятибалльной. И даже Кузьменок, и Светикова, и другие умники — тоже поимели себе счастье в виде четверок. Чего уж говорить про ребят более разболтанных, типа того же Морковкина или Жаркина? Две единицы подряд!
— Это что такое? — спросил я, повернув журнал бумажными внутренностями к восьмому классу, демонстрируя испоганенную двумя колонками дичи страничку. — Кто из нас с ума сошел: вы, я или Вельзе… Валентина Зиновьевна?
На самом деле ребята в восьмых классах были разные. И учились тоже по-разному. Будь учитель хоть семи пядей во лбу весь гениальный — есть те, кому просто не интересно, кто очень хочет спать, или у кого в принципе физиология не приспособлена для долгого сидения за партой. То есть в средней школе, при классно-урочной системе даже теоретически невозможно гарантировать стопроцентную хорошую и отличную успеваемость. И в восьмом этом классе все обстояло точно так же. Никогда не имел иллюзий по поводу того, что позанимавшись со мной три месяца они тут же покажут другому учителю свою неимоверную подкованность и мою гениальность как педагога. Обычные дети, нормальные. Обычный учебный процесс у нас шел.
