Вот и сейчас, купив пластиковую бутылочку с яркой этикеткой и надписью «SIDR», я расположился на днепровской набережной, за одним из столиков летнего кафе. Выкрутил крышечку и отхлебнул яблочного напитка. Как и на Земле — качество так себе, но вкус — почти тот же, так что традицию можно было считать соблюденной. Однако, кто мы такие без маленьких личных традиций, крохотных иррациональных фобий, зашитых далеко в подсознании детских комплексов и странноватых привычек? Одинаковые просветленные болванчики?
Здесь, под сводом палатки, было немноголюдно: сонная бармен-кассир смотрела висящий под крышей телевизор: обычно там показывали спортивные трансляции, сегодня же — какое-то очередное дурацкое ток-шоу. За дальним столиком опохмелялась смешанная компания мужчин: там были люди, снага, гномы и, кажется, один гоблин. Над рекой, по голубому небу плыли пышные облака, поддувал свежий ветерок, качая ветви деревьев с сочной, летней уже листвой. Стоя у ограждения набережной мама и две дочки бросали местным днепровский уткам хлеб, птицы гомонили на утином языке, плескались, ныряли за кусочками размокшего мякиша и явно радовались.
— … предложил мне… Ну… Предложил интимные отношения за хорошую отметку на экзамене, — вдруг услышал я и вздрогнул. — Я ведь новенькая, и сильно волновалась, вы знаете, какая у них там жёсткая конкуренция? Они все хотят ему понравиться, он как будто загипнотизировал всю школу! Там очень нездоровая, страшная обстановка вокруг него — и дети, и учителя, они все, все под его влиянием, готовы выполнять любые прихоти, ему все прощается… А мне — мне он сказал, что в аттестат поставит десятку, если я соглашусь!
— Оля мы знаем, что тебе тяжело рассказывать о произошедшем, тяжело вспоминать, но все уже позади… Здесь, в нашей студии, ты в безопасности! Ты очень храбрая девочка, — голос ведущего был приторно-сочувствующим. — Я попрошу тебя побыть храброй ещё немного — мы ведь должны защитить других девочек от того, что ты пережила! Назови, пожалуйста, имя этого человека.
— … Серафимович Пепеляев… — я почувствовал, что у меня кольнуло в груди, а в голове зашумело.
Хорошо, что я сидел на этом бесовом пластиковом стуле, иначе, наверное, потерял бы ориентацию в пространстве и рухнул бы на землю, точно. Меня натурально штормило. Переведя взгляд на экран телевизора, я стиснул зубы и все никак не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — в горле встал ком. Все эти фотографии… Они действительно могли выглядеть двусмысленно, в контексте того дикарства, который я только что услышал. Да, там, в студии самого популярного в Великом Княжестве Белорусском, Ливонском и Жемойтском Первого Независимого Телеканала сидела Олечка Тан, и говорила все это — на аудиторию в десять или пятнадцать миллионов.
И фотографии… Это я знал, что мне проходу не давали. Это мне было известно, что мы постоянно сталкивались с кем-то из новеньких-незаконнорожденных девочек то на лестнице, то в коридоре, то в дверях… Им постоянно что-то от меня было нужно: «Георгий Серафимович, а посмотрите — я правильно написала?» «Георгий Серафимович, а как это понять?» «Ой, простите, я такая неловкая!» Немного ретуши, грамотной минимальной подрезки, игры с освещением — фотография остаётся оригиналом, но вместо случайной сцены школьной жизни на ней — учитель и ученица в двусмысленной позе. У него — злая, напряжённая физиономия, у неё — наивная, удивлённая, испуганная. Здесь — я положил руку ей на плечо, чисто рефлекторно, при столкновении на лестнице, желая удержать от падения. Тут — она прижалась ко мне, в толпе во время ожидания у дверей столовой, я и внимания на это тогда не обратил! Однако, кому какое до всех этих нюансов теперь дело, верно?
Я встал, чувствуя, как страшно, быстро, громко стучит сердце, гудит в голове… Едва передвигая ватные ноги я покинул кафе, пошёл прочь по набережной, в ту сторону, где гуляло меньше людей. Первая осознанная мысль была — «Вишневецкая!» Несколько раз я пытался дозвониться — тщетно. Открыл «Пульс», нашёл её профиль, записал голосовое:
— Яся, тут кто-то решил меня крепко достать. Я, честно говоря, в смятении, понятия не имею, что с этим делать. Но обязательно все решу. Я ничего такого не делал, это какой-то бред, кошмар наяву. Пожалуйста, позвони Прутковой, Табачникову, Машевским — пусть никому ничего не комментируют, лучше вам всем вообще выпасть из публичного поля на… Не знаю, на сколько. Не знаю, что будет дальше, Яся. Я тебя люблю, верь мне пожалуйста. Свяжусь с тобой!
Укрытие я нашёл под густыми ветвями плакучей ивы: она росла на косогоре над рекой, зелёные ветки почти касались земли — так себе индейское убежище. Спрятаться под деревом было довольно малодушно, но ничего лучшего я не придумал: любой в Вышемире мог уже посмотреть телевизор, любой мог начать задавать мне вопрос. И любой мой ответ оказался бы чудовищным. Это — ситуация в которой у мужчины-учителя нет хорошего выхода. Самый настоящий цугцванг. Это моя личная фобия, мой личный кошмар наяву, который сбылся здесь и сейчас.
