— В этом, — мне пришлось кивнуть. — А еще в том, что я не смогу делать то, для чего гожусь лучше всего. Все что у меня есть на самом деле — это моя работа. Я — школьный учитель, ваше высочество. Заберите это у меня — и ничего не останется.
— Ну как же? Ты консультант Сыскного приказа, рыцарь, землевладелец, народный мститель, жених, друг, сосед и всякое такое прочее… Не так уж мало, — Феодор Иоаннович прищурился и глянул на меня хитровато, став при этом очень сильно похож на своего царственного отца. — А еще, ты — дракон. И просто хороший человек. Мой человек! Правда ведь, Георгий Серафимович? Ты — мой человек?
Я понимал, зачем он это спрашивает. Для своего человека он готов был сделать многое, и именно его покровительство давало мне возможность чувствовать себя более или менее свободно. Мне давно было очевидно — я в его команде, что бы это ни значило. Так совпало. Мы с этим царским сыном оказались по одну сторону баррикад, мои недруги были и его врагами, он одобрял мои начинания… По правде говоря, Феодор со своей тягой ко всему странному и необычному, и манерой находить неочевидный ответы на сложные вопросы нравился мне куда больше его братьев: милитриста-Дмитрия и прагматика-Василия.
— Я ваш человек, — кивнул я. — Если только при этом не нужно будет делать подлости и мучить маленьких детей.
— Нет уж, в этих делах от тебя толку не дождешься, это я прекрасно понимаю… Пойдем! — и форменным образом потянул меня за руку. — Здесь сложно работать, место — сильное. Выйдем на воздух.
Это довольно странное ощущение, когда царевич тянет тебя за руку, если честно.
Феодор Иоаннович двигался по подземным ходам собора так, будто бывал здесь через каждые два дня на третий, ориентировался совершенно естественно и вывел меня сначала под лестницу, которая вела на клирос (хоры), протащил по балкону, игнорируя певчих. Потом мы нашли еще одну лестницу — винтовую, и стали подниматься выше, выше, к самой колокольне. А дальше он просто открыл какое-то окошечко и полез наружу. Ну и я — за ним.
В лицо шибанул ветер, ударило солнце — очень сильно после подземелья. Мы оказались на церковной крыше. Отсюда было видно почти весь Вышемир! Многоэтажки центра, бараки Зверинца, огромный частный сектор, трубы заводского района, лента Днепра — до самого горизонта.
— Есенин? Да вы карбонарий! — умехнулся царевич. — Но я сам, если признаться честно, Есенина люблю.
И вдруг продекламировал:
— Как? — спросил я, даже не пытаясь удивляться происходящему.
— По щелчку пальцев, — сказал он, и, подняв вверх правую руку, щелкнул пальцами.
Загудели глухо колокола. Задрожал металл крыши под нашими ногами. Купола заблестели невыносимо ярко. Галдя вспорхнули птицы, кажется, с всех деревьев в городе, страшно завыли собаки. А потом все стихло.
— Однако, получилось гораздо легче, чем я думал, — несколько сдавленным голосом проговорил Феодор Иоаннович. — У тебя есть платок?
Я глянул на него — носом у царевича шла кровь, она текла по усам, губам, бороде, стекала на грудь, на черный мундир без знаков различия. У меня был платок — в заднем кармане джинсов, благо — чистый. Я мигом протянул кусок ткани Грозному, и тот прижал его к носу.
— Сейчас, сейчас, — теперь голос его звучал слегка гнусаво. — Знаешь, я тебе даже завидую! Вот прикинь навскидку, сколько народу из тех, что знал с тобой лично и общался хотя бы пятнадцать минут, поверили в эту галиматью с изнасилованием за отметки?
— Сколько? — спросил я, наконец осознавая, что общаюсь сейчас с одним из четверых сильнейших менталистов Государства Российского, а скорее всего — и целого мира.
