Вымытый, чисто выбритый, аккуратно причесанный, с огромным букетом гладиолусов в руках — ни дать ни взять благовоспитанный юноша, едущий к кому-то на юбилей. Он трижды проехал на электричке по линии восток — запад и дважды — по кольцу. От гладиолусов он избавился, оставив их в каком-то кафе, где после четырех назначали свидания средних лет парочки. По буфетам на пригородных станциях электрички он ходил, прижимая к груди три розы на длинных стеблях и изображая влюбленного, с нетерпением встречающего два-три поезда, чтобы наконец убедиться, что его девушка сегодня не приедет. Настал вечер, начиналась уже третья ночь побега. Он поехал обратно в город. На окраине какого-то тихого жилого района, где он никогда не бывал, оказался кинотеатр.
Когда свет в зале погас, он заснул. Но то и дело просыпался, как ему казалось, через равные промежутки времени. Один раз он увидел карнавал — кажется, в ателье художника, — на столе стояла полуодетая девушка, высоко задрав одну ногу, мужчина рядом пил шампанское из ее туфельки, а кругом плясали какие-то веселые люди, и у мужчин были большие накладные носы.
В другой раз это была девушка, стоявшая посреди обычной комнаты, глядя на фотографию гладко причесанного, широко улыбающегося мужчины с великолепными зубами. Она пела: «Лишь тебя я люблю-у, лишь тебя я жду-у», — в сопровождении большого, но невидимого оркестра.
Когда он снова проснулся, на экране опять веселились. Фильм кончался, все радовались, как могли. После короткого перерыва начался новый фильм.
Йозмар проснулся оттого, что голос по телефону показался ему знакомым. Он оглядывался, пытаясь понять, где он — настолько глубоко он заснул. Но чей же это был голос? Видимо, он услышал его во сне, но голос был настоящий. Он взглянул на экран. Лунная ночь. Мужчина в мундире, офицер нацистской гвардии, позади него — дама в белом бальном платье. Они спускались к озеру, и женщина, белая, высокая, будто статуя, казалась погруженной в созерцание природы, из глубин которой ей навстречу неслась мелодия флейты, современное подражание вагнеровской свирели. Наконец женщина обернулась к стоящему за ней офицеру и к публике и сказала:
— Ты дал мне так много, так много!
Йозмар сразу узнал Лизбет. Значит, она все-таки пробилась, ее взяли в кино. Он с любопытством смотрел на это лицо, оно становилось все больше, пока не заняло весь экран, на левой щеке — слезинка счастья.
Йозмар склонил голову: когда-то он любил это лицо, эту женщину, отчаянно растягивающую свое «та-ак» да еще выговаривающую его на полтона выше, чем нужно.
У нее наверняка есть квартира, она вне подозрений и могла бы приютить меня на время, пронеслось у него в голове.
Йозмар едва дождался конца сеанса. Из программки он узнал, что ее теперь зовут Элизабет фон Гроттенов. Но в телефонной книге он ее не нашел — ни под этим именем, ни под девичьей фамилией, ни под фамилией Гебен. Ее адрес, конечно, можно будет узнать на студии, но пока надо где-то провести эту ночь.
Он снова сел в электричку и поехал в Потсдам, а потом обратно. Прежде чем его сморил сон, он успел подумать: возможно, это моя последняя ночь. Все это бесполезно. Еще до утра меня найдут и арестуют. Я — в западне, и сил у меня больше нет. А Лизбет помочь мне не успеет. Впрочем, теперь уже все равно.
Проснулся он от жары и вожделения. Поезд ехал мимо мигающих световых реклам. Огни города отражались в небе красными отблесками. И тут к нему пришла странная, окрыляющая уверенность, что еще не все потеряно. На свете есть человек, который может его спасти. Он вышел через одну остановку, в Шарлоттенбурге. Этот путь был ему издавна знаком, минут шесть быстрым шагом и семь с половиной, если не спешить. Вот его улица, его дом. В его прежней квартире горел свет, но это его уже не интересовало. Черного «родстера» не было, но это еще ничего не значит. Точно на том же месте стоит другая машина. Третий этаж, направо, вот эта кнопка, фамилию не разобрать, ну да ладно, свет лучше не зажигать. Он позвонил, подождал, позвонил еще раз. Она спит или ее нет дома. Впрочем, из этого все равно ничего бы не вышло. Тут к дому подъехал «родстер», только не черный, а серый. Женщина была одна; она не шаталась и не пританцовывала.
— Добрый вечер, — сказал он. — Не знаю, помните ли вы меня. — Она долго смотрела на него, стараясь вспомнить, потом достала ключи из сумочки.
— Здесь мало света, я не могу вспомнить.
— Мы с вами не были знакомы, я — ваш сосед напротив, точнее был им, я уже два года как не живу здесь.
— Ах, это вы. — Она улыбнулась, это уже неплохо. Он быстро сказал:
— Можно, я поднимусь к вам? Я понимаю, это звучит странно, но мне это очень важно.
Женщина сделала полшага к нему, взглянула ему в глаза и спросила:
— Потеряли работу, из квартиры вас вышвырнули и два дня не ели.
— Нет, все гораздо хуже.
— Пойдемте! — сказала она.
Проведя его прямо в комнату с балконом, она каким-то бесшабашным движением скинула с головы шляпку, но пальто не сняла, поэтому он тоже не решился раздеться.
