Однажды вечером — почти всю вторую половину дня она просидела молча, слушая, как он играет на рояле, — Йозмар сказал:
— Вы — самая удивительная женщина на свете. Подобрали меня на улице и до сих пор ни о чем даже не спросили.
— Вы — очень ясный человек, Йозмар, такой ясный и чистый, что даже ребенку не надо было бы ни о чем вас спрашивать. Чтобы понять, что за человек я, нужно было бы задать очень много неприятных вопросов. Вы ведь их тоже не задаете, Йозмар.
Впервые за много дней она взглянула ему прямо в глаза. Он отвернулся, задумался. Когда-то он желал эту женщину — горячо и страстно, как подросток. Теперь она была здесь, рядом, а желание осталось лишь воспоминанием. И все же она была красива, как-то по-особому красива, не так, как раньше, и не так, как в тот вечер, когда он заговорил с ней у подъезда. Она так изменилась или он? Или это ему кажется после ранения и долгой болезни?
— Не нужно ничего говорить, Йозмар. Да я и не имела в виду ничего такого. Пожалуйста, сыграйте мне вашу песню — это ведь вы сочинили? — там еще такие слова: «Я одинок, и обо мне чужие женщины роняют слезы».
— Да, но откуда вы о ней знаете?
— Тогда, ночью, когда вы заснули, я порылась в ваших карманах.
Он покраснел:
— И что же вы нашли у меня в карманах?
— Не волнуйтесь, я ничего не читала, там были только две записные книжки, одна — с цифрами, другая — с нотами.
— Вы действительно имеете право знать все. Лучше я прямо сейчас расскажу вам. Тем более что ваш муж, то есть господин доктор Ленгберг, конечно, сразу догадался, кто я и что со мной произошло. Вы должны знать, Теа, что я — коммунист, подпольщик, выполняю конспиративную работу для партии — для коммунистической партии, разумеется. Я жил под чужими именами. «Жил» — это еще громко сказано. Теперь я «попался» — не совсем, конечно, иначе я не сидел бы сейчас здесь. Но теперь гестапо знает, наверное, все мои имена. За два дня до того, как я пришел к вам, меня чуть было не поймали. При этом они убили нашего товарища, майора фон Кленица. Меня только легко ранило, и вы спасли мне жизнь. Через два дня я уеду отсюда и снова возьмусь за работу. А до тех пор я — в ваших руках. Любая неосторожность может погубить меня. Вот теперь вы знаете все.
Он ждал, что она скажет. Но она молчала, и он спросил:
— Как вы теперь поступите?
Она ответила, не поднимая глаз:
— Я никогда не знала, как удержать мужчину, который собрался уходить.
— Дело же не в этом.
— Нет, дело только в этом. Вы даже не знаете, что значило для меня ваше пребывание здесь. Вы не подозреваете, сколько вы для меня сделали — за все эти дни. И если вы теперь…
Она убежала. Он слышал ее шаги по лестнице, вот они смолкли, она открыла и потом захлопнула дверь в свою комнату. Он стоял и растерянно соображал, что же делать, хотел подняться к ней, но не знал, что же он должен сказать ей.
Он знал ее уже много лет — хоть и на расстоянии, но все-таки близко: любительница легкой жизни, одна из этих сумасбродных буржуазок, охотниц за скальпами, которые, глазом не моргнув, сходятся с мужчинами, сами укладывают любовников к себе в постель и потом так же спокойно отделываются от них, как их отцы отделывались от бедных девушек. Это — авантюристки, тем не менее умело распределяющие свой бюджет, будь то наследство или отступное после развода, чтобы хватило на все: например, на подарки юным любовникам, но в первую очередь на косметику и массаж, на амурные уик-энды, на новый холодильник, на изящные абажуры, на небольшую машину и так далее. И о будущем позаботятся при случае: если любовник работает на киностудии, пусть и ей устроит кинокарьеру — как актрисе, сценаристке, монтажеру. Так же проникают они и в театры, в художественные салоны, в издательства. Таких женщин преследует панический страх проигрыша: только бы не лишить себя чего-то, не упустить, не постареть! Может быть, вон тот мужчина — мимолетный счастливый шанс? Только бы не упустить! Они ничего не делают — и у них никогда нет времени, они никого не любят — и постоянно заняты в каких-то любовных аферах. Выходит, заключил Йозмар, эта Теа в него влюбилась. И она не даст ему уйти, пока не снимет с него скальп. Что же, пожалуйста. Сегодня он еще немного поиграет на рояле, а завтра станет ее любовником — и через два дня уйдет из этого дома.
Любила она лишь однажды — и могла признаться в этом. Все остальное, в чем нечего и признаваться, было лишь игрой. То, что она участвовала в этой игре и почти не притворялась, — делая вид, будто это и есть жизнь, — не могло иметь значения, ведь игра эта не захватывала все ее существо. Но как объяснить это Йозмару, ведь он думает, что хорошо ее знает, поскольку годами — пусть издалека, но вожделея — наблюдал за ней? Как объяснить, как внушить ему, что она была жертвой?
