Десятичасовым поездом он может доехать до узловой станции, там сделать пересадку и добраться до Южной ветки. Если он успеет на десятичасовой поезд, то может быть уверен, что вовремя попадет на встречу с Агнес и Штеттеном. Так что время еще есть, и он остался сидеть. Она не поднялась из-за стола вместе с другими, кельнер принес ей стакан воды, в которую она вытряхнула какой-то желтый порошок.
Когда он подошел к ее столу, она с удивлением взглянула на него, подняла руку и поправила выбившуюся из прически кудрявую прядку. Он сказал:
— Мы встречались на прощальном ужине у антиквара Гутмана, на его вилле, восемнадцатого сентября…
— Ах, вы знали Руди? Он пишет вам? Мне он уже целую вечность не пишет.
На некоторых согласных она чуть цокала языком. Собственно, это было не столько забавно, сколько странно, очень не шло к ее лицу. Он продолжал, словно не слышал ее слов:
— По-моему, мы с вами тогда познакомились. Ваша фамилия Ланер, Густи Ланер.
Она уставилась сперва на его руки, лежавшие на спинке стула, потом взглянула ему в лицо. Ее глаза успокоились на нем, наконец-то успокоились. В этом ее взгляде он вновь узнал ту юную девушку и взволновался. Увидев, что она покраснела, он ласково взял ее руку и поднес к губам. Она встала, еще раз глянула ему в лицо и спросила:
— Вы здесь не из-за меня? Ах, да, какой дурацкий вопрос, конечно же нет!
Она вышла на террасу, он следовал за ней.
— Я все помню, я знаю, ваша фамилия Фабер, но вот имя запамятовала, простите.
— Дойно.
— Да, Дойно. Разве не странно, что я забыла имя? Притом его легче запомнить, чем Руди. — Она вновь покраснела. — Я только сказала для примера: Руди. Верно? И адрес ваш я тоже помню, но вы, конечно, там уже не живете?
— Нет, я живу именно там.
— Быть не может! — Она вдруг встревожилась. И повторяла: — Быть не может! Я как-то послала вам письмо пневматической почтой, это было крайне важно. Я ждала, ждала, но вы не пришли.
— Я живу там только этот месяц, я много лет отсутствовал, был за границей — бродяжил.
Она засмеялась очень по-детски, как смеются шутке, поначалу вызвавшей страх:
— Ну, разумеется, я потом так себе и сказала, не может быть, чтобы вы не пришли, если бы были здесь, ведь правда?
— А почему вы тогда обратились именно ко мне? Ведь мы были знакомы всего одну ночь, каких-то несколько часов…
Он тщетно ждал ответа, она играла замком своей сумочки, закрывала, открывала. Он протянул ей листок карманного календаря.
— В ту ночь вы, по-моему, и слова не проронили, но зато написали вот это. Я вчера случайно нашел календарь, и потому я здесь.
— Потому вы здесь? Зачем вы приехали? И кто вы, собственно, такой? Вы говорите, что бродяжничали по свету — с кем, почему?
— Кто я такой, вам лучше знать, ведь именно мне, а никому другому, вы отправили письмо пневматической почтой?
— Я умоляла о помощи именно вас потому, что в ту ночь я была уверена, что вы — лучший человек из всех, кого я встречала. Вы не любили меня, я не любила вас, но никто, никогда не был со мной так нежен, как вы. И потому, когда мне бывало плохо, я всякий раз думала о вас.
— То, что вы тут сказали… я имею в виду… о доброте и нежности… вы и вправду в это верили?
— Конечно, ведь так оно и было.
Он наклонился вперед, судорожно сжав руками спинку стула, и резко сказал:
— Так не было. Вся доброта и нежность исходили от вас, вы отдавали, я лишь принимал.
Она положила руки поверх его рук и, словно желая его умилостивить, сказала:
— Успокойтесь, но вы либо не понимаете, либо просто забыли. Я уж и тогда думала, что вы скоро все забудете. Но вы мне еще не ответили, зачем вы приехали?
— Чтобы наказать себя за то, что забыл вас и чтобы поблагодарить вас — за тогда.
Она покачала головой:
— Смешные вещи бывают на свете, очень смешные. Жаль, что я не могу об этом рассказать Торлони, он всегда так ужасно волнуется. Он же знает, что я частенько закидывалась на сторону, но не желает об этом говорить. Сколько вы здесь пробудете?
— Я хотел уехать десятичасовым поездом, но теперь уж не успею, значит, уеду завтра рано утром.
На своей машине она еще ночью довезла его до станции на Южной ветке. Там она сочла, что возвращаться сейчас одной в Зельцбад слишком поздно, и решила еще побыть с ним.
— Немножко закинусь на сторону, — заявила она, — кроме того, ты должен мне сказать, чем ты, собственно, занимаешься и удачный ли у тебя брак.
Первые утренние лучи разбудили его. Он приподнялся на локте, разглядывая ее. Она спала совсем безмятежно, и все-таки лицо ее было страдальческим. Может быть, от утренних сумерек. Самоубийца, как назвала ее вдова Губер. Она хотела умереть оттого, что господин Торлони не спешил на ней жениться. И еще оттого, что «самый лучший» человек не пришел, чтобы помешать ей. Письмо, посланное пневматической почтой, которое должно было принести спасение, вероятно, до сих пор нераспечатанным лежит в его чемоданчике.
Она открыла ему тайну — почему она тогда почти ничего не говорила: он не должен был заметить, что говоря она слегка цокает языком. Он и не заметил.
Перед самым отходом поезда она сказала:
