Но на сей раз повезло. Может быть, потому, что с ними был лейтенант Крийон. Хоть и очень молодой, но энергичный. Говорили, что его отец то ли полковник, то ли генерал и что поэтому офицеры, даже в самых высоких чинах, весьма вежливы с ним. С офицерами запаса, даже если они были выше чином, он разговаривал свысока, и они обычно это допускали.
В этот раз ждать пришлось всего полтора часа. Еще им улыбнулась удача — дождь вскоре перестал, выглянуло солнце. Двенадцать человек увели в барак. Они лежали на досках, а впереди на краю поля стояли большие пронумерованные мишени. Каждый получал сначала по три патрона для пристрелки, а в зачет шли только следующие пять выстрелов. Лучшему стрелку полагался суточный отпуск в Лион. Подошел лейтенант Крийон и сказал Литваку:
— Все три выстрела ни к черту, ни разу даже в край не попал. Ты хоть и подслеповатый портной, но в конце концов это не так уж страшно. Будь повнимательнее, теперь каждый выстрел считается.
Флажок указывал, что выстрел не попал в цель, следующий — тоже мимо. Крийон стукнул тросточкой по барьеру, потом, внезапно покраснев от злости, начал кричать и ударил Литвака сначала по руке, а потом дал ему подзатыльник. Тот вскочил с оружием в руках, глянул сверху вниз на тщедушного офицера и медленно перезарядил ружье. Дойно крикнул ему:
— Миша, не делай этого!
Он поправил очки, снова лег на доски, медленно, как большой пес. Прицелился и выстрелил. Два раза подряд он попал в черное, а последним выстрелом — в яблочко.
Молодой лейтенант смущенно проговорил:
— Вот видишь, помогло.
— Да, так я стреляю, когда хочу кого-нибудь убить. А если кто-то посмеет меня ударить, я должен его убить.
— Ты что, рехнулся, скотина!
— Возможно, раз я здесь и позволяю вам говорить мне «ты». Я подам рапорт, вы не имеете права бить подчиненных.
Крийон медлил, он чувствовал, что все напряженно следят за этой сценой. Он приказал Литваку немедленно сдать оружие, снять ремень, обмотки и шнурки, и распорядился, чтобы его отвели в деревню и там посадили под арест. Его конвоировали ефрейтор и двое солдат.
Это была деревянная лачуга, служившая деревенским пожарникам для хранения инвентаря. Теперь ее очистили, Литвак был единственным арестантом. Крийон настоял, чтобы его не сводили с двумя другими арестантами — старыми членами Иностранного легиона, которые каждый месяц пятнадцатого числа, как только получали свое высокое жалованье, напивались вдрызг, скандалили и всякий раз просиживали под арестом от трех до восьми дней. И так как в двадцать восьмой роте теперь прибавился еще один арестант, то пришлось установить еще один круглосуточный пост.
Пол в лачуге был глиняный, сырой, глина быстро впитывала скупо брошенную солому. Крохотное окошко пропускало мало света, но Литвак ничего не читал, его приходилось будить, когда приносили еду. Дойно трижды за одну неделю сумел попасть в караульную службу.
На девятый день Литвака повели к капитану. Он сам настоял на этом. Он пожаловался на лейтенанта, на него накричали и вышвырнули вон. Когда пятнадцать дней ареста истекли, рядовым было объявлено, что Литвак должен отсидеть еще пятнадцать суток. Основания были не очень ясны, выражений типа «мятеж» или «неповиновение» избегали, и речь шла лишь о недостойном поведении и недостаточной почтительности к старшим по званию.
Вечером Дойно не было на поверке, и появился он только назавтра, поздним утром. Ему дали пятнадцать суток ареста, капрал, как было заранее условлено, отвел его в пожарную будку.
— Такое недоразумение, как интеллигентов, Господь мог создать только в страшном гневе, — приветствовал его Миша. — Ты дал себя посадить, чтобы составить мне компанию. Теперь на свободе нет никого, кто мог бы обо мне позаботиться. Мне опять нужна свежая солома, шоколад, табак, папиросная бумага, а вместо всего этого я получаю тебя.
Дойно расстегнул брюки, живо размотал повязку на животе и на пол посыпались шоколад, табак, зажигалка, папиросная бумага.
— Хорошо, — несколько дружелюбнее проговорил Литвак, — но где же солома?
— Доставка соломы начнется после полуночи, — отвечал Дойно. Он лег на спальный мешок, укрылся шинелью. Из карманов он достал две окарины. Черную он оставил себе, коричневую протянул Литваку. — У меня есть руководство, как на ней играть, но здесь слишком темно. Мне надо бы научиться играть к концу войны.
— Да, к четырем часам вечера после войны. Джура мне рассказывал. Дай мне шоколадку, я ее сразу слопаю, а ты на меня не гляди, тебе же моя жадность не по вкусу. Когда усну, спрячь остальные получше, иначе я слопаю все сразу.
Поздно ночью Дойно проснулся. Литвак сидел, прислонясь к стене, и наигрывал тягучую мелодию, потом он заиграл танец, потом опять какую-то печальную песню. Заметив, что Дойно не спит, он бросил играть и снова улегся.
