— Хватит болтать, токарь! Вставай, товарищ Джура, нам пора идти. Я рад, что увидел тебя, прежде чем ты отправишься в свой дальний путь. Я делал доклады по твоим книгам в студенческом кружке, в Сараево. Я говорил не только одно хорошее, но сейчас не время спорить об этом, может, как-нибудь потом. И, пожалуйста, береги себя, твоя миссия очень важная. Канат слишком короткий, мы не сможем обвязать тебя кругом. Тебе придется двумя руками крепко держаться за него, пока мы будем медленно разматывать его, и все время отталкиваться ногами от скалы. Понимаешь? А, смотри-ка, танк горит. И павильон тоже, но главное, что танк горит.
Они бросились на землю. Иначе их было бы видно со стороны Зеленой бухты. Было уже совсем светло. Взрывы еще продолжались какое-то время.
— Вон, вон, смотри, лодка идет! — крикнул токарь. Они уставились на море. Одинокий парус приближался к бухте, рыбак что-то крикнул. С берега ему ответили. Раздался громкий смех.
— Пора, — прошептал юноша. Канат уже лежал наготове. Джура схватил конец обеими руками и повис в воздухе, поискал в скале ногой уступ, нога соскользнула, и он ударился коленом, но каната из рук не выпустил.
— Не бойся! Не паникуй! Желаю тебе удачно добраться до места, Джура, и целым и невредимым вернуться назад! Мы будем ждать тебя, — сказал сараевец, вместе с токарем медленно разматывая канат.
— «Ах, какая красная феска — о матушка моя! Красная феска у моего милого — о матушка моя!» — пел рыбак.
Лодку не видно было со стороны бухты, ее прикрывала выступающая в море Черная скала.
— «О, какие черные глаза — о матушка моя! Черные глаза у моего милого — о матушка моя!»
— Не коленями, Джура. Ногами отталкивайся, пятками, пятками, — шептал юноша.
А рыбак орал во все горло свою песню:
— «О, какие сладкие губы — о матушка моя! Сладкие губы у моего милого — о матушка моя!»
Двое рыбаков протянули вверх руки, подхватили Джуру и опустили его в лодку. И оба с триумфом запели:
— «Ах, если бы он только пожелал — о матушка моя! Ах, если бы он только целовал меня — о матушка моя!»
Они уложили его на дно лодки и прикрыли сверху зеленым брезентом. Лодка развернулась.
Рыбаки затянули песню сначала. Мужчины в бухте что-то кричали им. Рыбак помоложе ответил им жестом: он поднял руку и прихлопнул несколько раз ладонью по кулаку. В ответ раздался дикий гогот.
Маленький низенький домик, с просторной кухней и двумя крошечными комнатками, стоял посреди двора, обнесенного оградой из камней. Он был крайним в деревне и прилепился к ней с южного бока, у подножия скалистого мыса, которым заканчивался полуостров.
Из кухни открывался вид на море и на часть острова, расположенного напротив. Комнаты выходили на пологий склон, покрытый каменной осыпью, над ним возвышалась лысая макушка серой горы.
Прошло больше девяти лет, как Люба переехала в этот дом. И больше десяти с той летней ночи, когда прямо из постели увели ее любимого. Не как воспоминание прошлого, а как вечно живущий в ней, нескончаемый и бесконечно терзающий ей душу миг запечатлелась в ней картина: искрящаяся каменистая дорожка в саду, высвеченная лунным светом, двое чужих людей и связанный Андрей, идущий позади них. Потом похороны в городе, волнения. Из-за нее он замешкался при побеге, и потому она чувствовала себя виноватой в его смерти. Так считали все, и она сама так считала. После него осталась мать, невеста же мученика никому не нужна, даже подозрительна.
Только намного позднее вспомнили, что такая, однако, существовала. Крестьяне соседней деревни, а не той, где она жила, заботились о ней, помогали, защищали, когда она нуждалась в защите, и предложили ей этот дом, владелец которого давным-давно исчез и никто не знал куда.
Мара приехала к ней, лишь когда сама овдовела. Но она молчала и ни слова не говорила о прошлом. Люба спрашивала себя, зачем она вообще приехала к ней. И, только прощаясь с Любой, она спросила, не нужна ли Любе помощь, не хочет ли она перебраться в город и начать новую жизнь. С гибели Андрея прошло еще только шесть лет. Она не ждала, что случится чудо и он вернется, но она жила памятью о нем. И сознанием собственной вины.
Примерно через год после того к ней приехал писатель Джура. Он привез картину маслом, портрет Андрея, и книгу. В ней, сказал Джура, он «использовал» Андрея. Она не совсем поняла, что это значит.
Странный человек с пленительными глазами остался на несколько недель в деревне, он жил в доме учителя Бугата. Каждый вечер Джура приходил к ней. Впервые она опять почувствовала влечение к мужчине. Однажды вечером, в грозу, это желание с такой силой охватило ее, что она не знала, как скрыть свои чувства. Но он, казалось, ничего не замечал. Именно в тот момент он рассказывал ей о женщине, от которой постоянно убегал, а она, однако же, опять ловила его. Люба очень хотела, чтобы он наконец уехал. Но он не уезжал, ждал, пока «женщина с лассо» не приедет за ним. И однажды она приехала. Ну наконец-то он уедет из деревни, а он остался еще на неделю.
Он обещал писать; но не сдержал своего обещания.
