После того как Зденко записал личные данные всех военнопленных, им позволили сесть. Их выкликали по одному и допрашивали. Они знали немного. Все сходились на том, что это был первый военный эшелон, который пропускали здесь на юг. Кое-кто считал, что за ним последуют другие эшелоны, потому что на отправном пункте скопились большие военные запасы. А почему эшелон был отправлен без усиленной охраны, они объяснили только тем, что никто не предвидел опасности в пути. Большинство солдат было непригодно к военной службе, они использовались на железной дороге или в ремонтных мастерских воинских частей. Все без исключения отрицали, что являются членами нацистской партии. Многие из них признавались, что состоят в легальном профсоюзе, так называемом «Рабочем фронте Германии». Ганса Лангера звали в действительности Оскаром Богерицом, и как гестаповец он особо прославился до войны в Данциге и Бреслау. Это показали двое пленных, одним из них был Крулле, которого допрашивали последним. Он был маленького роста, узкоплечий, чуть старше сорока лет; говорил быстро, но движения были замедленными и размеренными. Его молодые ясные глаза с любопытством смотрели на говорящего. Они превращались в узкие щелочки, когда он улыбался или задумывался.
— Вам известно, почему я вызвал вас последним, Крулле? — спросил Дойно.
Он не ответил, потому что с любопытством наблюдал за Зденко, который раскладывал на ящике с боеприпасами свои бумажки в алфавитном порядке и, казалось, испытывал при этом какие-то затруднения.
— Не представляло труда изобличить этого фальшивого Лангера, но ваши глаза, Крулле, очень помогли мне. Я предполагаю, что вы ненавидите не только одного этого нациста.
Крулле с сожалением отвернулся от Зденко и ответил:
— Мой отец был социалистом, я тоже социалист. Не нацист, но и не коммунист. Я так говорю, чтоб не возникло никаких недоразумений.
— Садитесь, пожалуйста, на ящик, Крулле. Я долго жил в Берлине. Герберт Зённеке и я — мы были друзьями. Говорит вам что-нибудь это имя?
— Конечно. Зённеке, правда, был коммунистом, но отличным парнем. Нацисты утверждают, что его прикончили в Москве. Врут, конечно, а?
— Зённеке мертв. Разделаемся сначала с нацистами, а потом займемся его убийцами!
После некоторого молчания Крулле сказал:
— Не найдется ли у вас сигаретки… Может, конечно, и последней… Потому что если это правда, что русские убили даже Герберта Зённеке, тогда нацисты правы и в том, что вы убиваете пленных.
— Крулле, а вам известно, что делают немцы с нашими людьми, когда захватывают их?
Пленный с жадностью затянулся и, глядя вдаль, где в верхушках деревьев играли солнечные блики, сказал:
— Так, значит, что этот кровопийца Богериц, что рабочий Вильгельм Крулле, все одно — что в лоб, что по лбу. Не-е-т, не могу поверить, да вы и сами это видите, иначе я бы трясся от страха. А я пока нисколечко не боюсь.
— Присоединяйтесь к нам. Вас ждет страшно тяжелая жизнь, возможно, даже смерть, потому что до победы еще далеко, но…
— Я немец, не югослав, не забывайте, пожалуйста, об этом.
— Мы боремся не за величие Югославии и не за гибель немецкого народа.
— Значит, вы все-таки за русских!
— Нет, мы не за русских, мы за всех, за свободу для всех.
— Но тогда мне вас ужасно жалко, потому что «всех» давно уже нет. И кроме того, это вы обязательно должны узнать, вы сваляли ужасного дурака. Конечно, эшелон вы разграбили, ящики с оружием и боеприпасами очень пригодятся вам, но те там теперь не успокоятся до тех пор, пока не выкурят вас отсюда. Если мы тут посидим еще немного, то, пожалуй, увидим вскоре птичек. Первые прилетят просто так, чтобы поглядеть, а за ними появятся настоящие. Вы все обречены на гибель. И поэтому я предпочитаю остаться вместе со своими товарищами. Все ж они свои.
Он поднялся. И только когда уже собрался отойти от Дойно, вдруг сразу понял, что идет навстречу смерти. Все абсолютно бессмысленно. Он же не враг, и тот человек, который прикажет застрелить его, тоже не враг, скорее друг. Он схватил Дойно за руку и громко закричал, словно разговаривал с кем-то, находившимся далеко от него:
— Но это же полное безумие! Вы не можете нас убить. Я надел солдатскую шинель не потому, что мне этого хотелось.
Дойно прервал его:
— Я не знаю, какое решение будет принято. Но тебе я еще раз предлагаю свободный выбор — присоединяйся к нам, потому что ты не нацист и потому что нам нужен радиомеханик.
Крулле почти не слушал его. Он говорил беспрерывно, боролся за свою жизнь и жизнь своих товарищей, против угрозы, такой непонятной для него и, однако ж, нависшей над ним. Вдруг он умолк, повернулся кругом и посмотрел на своих товарищей, лежавших посреди поляны между ящиками, прижавшись друг к другу, словно их сморила жара, и они мирно уснули.
