— Прежде чем ты уйдешь, Крулле, послушай хорошенько. Все это безумие, ты прав, и мы все увязли в нем. Но немецкий солдат, даже если он и не нацист, должен понимать, что с ответственностью немцев за содеянное все обстоит не так-то просто. Сколько из твоих товарищей, которые лежат вон там, сколько из них кричали «Зиг хайль!», по крайней мере, начиная с марта тысяча девятьсот тридцать третьего года? Вот уже больше восьми лет мир слушает их рев. Скольких мертвых должны вы были бы воскресить, чтобы можно было забыть все, что совершено на земле от имени немцев! Человек, которому я надел на палец кольцо, отобранное у Богерица, теперь родом ниоткуда — ваши люди превратили его деревню в пепелище и вырезали всех жителей только за то, что двое раненых партизан укрылись там на одну ночь. Если у тебя хватит мужества, Крулле, пойди и повтори все, что ты только что сказал, этому человеку, у которого от четверых его детей не осталось ничего, кроме одного детского ботиночка. Я все переведу, слово в слово.
Немец посмотрел на него и сказал упавшим голосом:
— Тогда это конец всему. Мы погибли, да и вы тоже.
— Обдумай мое предложение и дай мне поскорее ответ.
Последние слова утонули в грохоте взрывов, быстро следовавших один за другим. Самолеты появились над поляной внезапно. Пулеметная очередь угодила в ящик с боеприпасами. При втором заходе они засыпали поляну бомбами. Когда они наконец исчезли, взрывы все еще продолжались какое-то время.
Из пленных в живых остались только трое; среди партизан, рассыпавшихся по опушке леса в поисках грибов и ягод, двоих тяжело ранило. Попадание было в девять из двадцати четырех ящиков, один из них, вдребезги разбитый, не взорвался. В нем находился обеденный сервиз французского фарфора, камчатные скатерти и салфетки, бутылки с вином и хрустальные бокалы. Красное и белое вино брызнуло на мертвых. Синие цветочки на осколках белого фарфора так и играли на солнце.
Партизаны отошли поглубже в лес и только ночью двинулись в обратный путь, назад в бригаду. Самолеты кружили над холмами и долинами в поисках цели и основного лагеря партизан, численность которых немецкое командование хотело немедленно установить. Приказ гласил: уничтожить террористов в течение двадцати четырех часов, «истребить до последнего человека».
Скрюченный большой палец прижимал бумажку, указательный распределял равномерно табак, все дело было только в быстроте и ловкости движений.
— В Испании, — сказал Сарайак, — я встречал многих, кто мог одной рукой скрутить цигарку, и таких, у кого не только одной руки не было.
Все мужчины не отрываясь следили за его рукой, всем сердцем желая, чтобы их однорукому командиру удался этот трюк. Сарайак быстро провел языком по краям бумажки — цигарка, может, чуть и толстоватая, была готова.
— Значит, тебя зовут Миле Йованович? — спросил он. Приземистый светловолосый Миле с шумом выдохнул воздух, взгляд его глубоко запавших глаз приклеился к пустому рукаву «генерала».
— Да, меня так зовут. Правда и то, что я оттуда, снизу, из Велаца.
Он повернулся к зияющей дыре на месте входа в землянку — дверь была вырвана — и показал наружу, на молодой лесок, плавно спускавшийся в долину, где находилось их село. Он говорил громко, как бы стараясь перекричать пальбу и разрывы мин.
— С каких пор ты у нас?
— Это я точно знаю. Тогда было воскресенье, луна еще росла, а потом должен был наступить видовдан[170], вот за неделю до него я и ушел.
— Значит, ты ушел из Велаца девятнадцать дней назад, двадцать первого июня. А как долго ты шел, пока до нас не добрался?
— Не долго, в среду я уже был у вас, ночью патруль меня нашел. Я, собственно, хотел пойти к четникам, но остался у вас. Я сначала думал, что серб может себя спокойно чувствовать только у Дражи Михайловича. В Велаце нет больше сербов, усташи убили нас, а кого не убили, тех угнали.
— И твою жену?
— Нет, моя жена умерла во время родов еще год назад, я вдовец и без детей. Усташи сожгли дом моего тестя еще до того, как убили его и всю его семью. Они побросали трупы в колодцы, что рядом с церковью, — я имею в виду нашу церковь. Среди них были еще такие, кто не совсем умер.
— Значит, ты спасся, Миле, — один или еще кто?
— Один. Никого больше не было.
— Вот ты уже десять дней с нами и должен теперь знать, за что мы, джуровцы, боремся.
— Да, против усташей, и немцев, и итальянцев, против всех фашистов и жандармов, и…
— А за что мы боремся, спрашиваю я тебя!
— Ну вот я и говорю, за все хорошее, за свободу, так сказать, так я понимаю.
— А почему мы называем себя джуровцами?
— Ну какое-то название надо ведь иметь, а Джура был очень хороший человек, как говорится, брат для всех людей, серб ты или хорват, так говорят, поэтому Павелич его и повесил. И если такой великий человек, чье имя повсюду было напечатано и у кого все было, умер за наше справедливое дело, то он, значит, как говорится, пример для всех нас.
