И она становилась все неопределенней, как самые твердые обещания, когда — а уже наступила зима, но глас народа все еще не раздался — раздался один голос. Он говорил по-немецки неправильно, с акцентом, это был первый призыв, который услышали и поняли все. И было уже легче пережить тяжелую зиму. Пришла весна, партия все еще жила. Из прошлогодних подпольщиков не осталось почти никого: их расстреливали при попытке к бегству, держали в застенках, ежедневно пытали в концлагерях.
Так что это была новая партия, жившая в новом подполье. Связи прерывались, целые округа временами надолго замолкали. Но связи вновь и вновь налаживались, новые люди занимали места тех, кого сорвало с них и увлекло к погибели.
Да разве все то же небо ширилось над их головами, разве земля под их ногами не стала жестче? Разве улицы не изменились, а родина не стала враждебной чужбиной?
Бывало: ты останавливаешься перед витриной магазина — и поражаешься, видя чужое лицо. И должен сдерживать себя, чтобы не произнести вслух ласковое имя, каким тебя звали в детстве, пытаясь отыскать себя прежнего в незнакомом обличье.
Бывало: ты вскакиваешь, точно по тревоге, и потом лишь медленно успокаиваешься — нет, ты не проспал того утреннего часа, когда они обычно приходят забирать. Но заснуть ты уже не в силах, потому что все вокруг кажется враждебным и ненавистным, как предательство: чужая постель, свет фонаря за окном, шкаф с чужой одеждой, громкое, частое дыхание спящего в соседней комнате. А все теряет определенность. Ты быстро одеваешься и ждешь, когда займется день, чтобы можно было пойти на «явку». Если туда сегодня пришли, связь оборвется. Тогда могут минуть недели, месяцы, пока ее не наладят вновь.
Бывало: ты приходишь на явку минута в минуту. Ждать нельзя. А тот, другой, не пришел. И ты идешь дальше. И знаешь, что больше никогда его не увидишь. И коришь себя за то, что злился на его вечную манеру хрустеть пальцами и, не сдержавшись, говорил ему об этом.
Бывало: ты ночуешь у женщины. Несколько дней назад ее мужа подняли прямо с постели. А вскоре она получила картонную коробку. Там был его прах. И теперь ты ночуешь с ней в одной комнате. У нее больше нет слез, и возраста тоже нет. И в эту ночь она станет твоей женой. И ты уже не знаешь, пошел ты на это из сочувствия к ней или от жалости к самому себе.
Но ты живешь, а значит, живет и партия. И она не умирает с теми, в ком живет. Потому что приходят новые. А за то, чтобы они приходили, отвечал Зённеке.
Зённеке не эмигрировал. По приказанию партии он дважды ездил за границу и, пробыв там недолго, возвращался.
Никто — ни одна душа — не знал, где и под каким именем он живет. Таково было условие, которое он поставил заграничному руководству партии и ГПУ.
В иностранных газетах часто сообщали о его выступлениях, в журналах помещали даже фото: «Герберт Зённеке вместе с делегацией рабочих в Магнитогорске» или что-то в этом роде. Гестапо тоже какое-то время верило этому, но потом раскрыло уловку и пустило по его следу лучших агентов. След они иногда находили то в Берлине, то в Штутгарте, то в Бреслау, то в Гельзенкирхене, но его самого — никогда. Когда Герта Зённеке обратилась за паспортами для обоих сыновей, ей выдали их только потому, что надеялись: Зённеке не отпустит детей, не повидав их. Однако самое строжайшее наблюдение за ними не дало никаких результатов.
И даже когда — очень редко — удавалось «расколоть» кого-то из арестованных, о Зённеке никто не мог ничего сказать. И преследователи постепенно пришли к выводу, что в этом случае следует применять другие методы. Такая дичь требовала особых охотников.
Иногда ему казалось, что последние десять лет были временем, уныло и бестолково потраченным впустую. Жизнь, которую он вел теперь, была трудна, но у нее был смысл, поэтому жилось ему почти легко. Тяжело и горько становилось ему, когда он читал то, что писали там, за границей, или когда узнавал о разгроме части организации, и без того державшейся с трудом. Но все это переносилось легче, чем один день в эмиграции, чем встреча там с руководством партии.
Никто из них, живших за границей, не знал, что происходит в стране, — то ли потому, что не могли вообразить себе такого, то ли потому, что не смогли бы жить, как жили, если бы это знали.
— Когда вы пишете материалы для наших, лучше все-таки помнить, что чтение этих материалов может стоить людям головы.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, только не стоит рисковать даже мизинцем одного-единственного коммуниста ради того, чтобы лишний раз повторить, что его главные враги — по-прежнему социал-демократы.
— Ты что же, против линии партии?
— Нет, я за разумное ее выполнение. И за то, чтобы мальчики, пишущие для вас эти материалы, хотя бы изредка вспоминали, что пишут они кровью, кровью лучших представителей немецкого рабочего класса.
Нет, воздухом эмиграции дышать было тяжко. Стоило пробыть в нем несколько часов, как уже неудержимо тянуло обратно, на фронт.
