— Хорошо, пусть вы — первохристиане, опоздавшие на две тысячи лет. Вы — наковальня, на которой мы играючи опробуем свой молот, предназначенный для других, истинно великих дел. Мы расшибаем вас так, что клочья летят, мы натравливаем на вас самых тупых и злобных своих псов — где же ваша месть? Где ваши меры против концлагерей? Страдающий достоин лишь презрения. У вас нет на сегодня приюта, Зённеке? Вам мог бы стать приютом президентский дворец — надо было только взять власть, и он был бы ваш. Но вы — плебеи, так же, как и первые христиане, вы ни черта не смыслите во власти, у вас мурашки бегают по заднице, стоит только власти забрезжить на вашем горизонте. Каким отличным солдатом вы были, Зённеке, и каким плохим политиком стали вы, лидер без крыши над головой! — Он перевел дыхание; Зённеке сказал:
— Вы забыли об одной мелочи, всего-навсего об одной шестой части света, о Советском Союзе. Стоит вам только подумать о нем, как мурашки бегут уже у вас, а?
— Советский Союз, говорите вы, Россия — это только и серьезно, остальное — чепуха. Вы напоминаете мне черногорцев. Их всего несколько тысяч голов, включая пастухов и разбойников. Когда их спрашивают: «А сколько у вас народу?» — они обычно отвечают: «Вместе с русскими — сто семьдесят миллионов». Да, конечно, Зённеке и Сталин — это сила. Что же, жалкая немчура, выходит, там твоя истинная родина, а не среди наших гор и долин, наших озер и рек, наших заводов, наших… черт подери, Зённеке, да что вам за дело до этой огромной поганой России, где цари теперь просто по-другому называются, а все осталось по-прежнему, это все та же полуевропейская, полуазиатская ублюдочность, грех и сравнивать ее с нами, с нашей твердостью и с нашим стремлением превратить наконец этот гнилой мир в добрый немецкий механизм, в тот космос, в ту игрушку, о которой мечтали и которой так и не добились эллины.
— Вы прекрасно знаете, Ильминг, что все это — пустые слова, что мир вам никогда завоевать не удастся. Нам, немцам, иногда удавалось выигрывать войны, да и то изредка, но покорять чужие народы нам не удавалось никогда. Разве это мы разгромили Римскую империю? Кому нужны ваши байки про древних тевтонцев! Римляне всякий раз били нас, когда у них находилось время отвлечься от своих гражданских войн. И погибли они не из-за нас. Ваши доблестные германцы, эти наши предки, были только коршунами, прилетавшими клевать падаль. Разбить мир вдребезги — что ж, это у вас, наверное, получится, но создать единый всемирный германский рейх — никогда. Вспомните, Ильминг, ведь на фронте мы были неплохими ребятами, мы в чужой стране не грабили, а наводили порядок, и действительно старались сделать из тамошнего гнилого мира хорошее немецкое дело. И как же нас ненавидели! Неужели вы это забыли, Ильминг? Если нам, коммунистам, не удастся свалить вас, пока вы не развязали новой войны, чтобы превратить весь мир в такой немецкий механизм, то вы столкнете немецкий народ в самую страшную пропасть.
— Мой слух воспринял ваши слова, — перебил его Ильминг, — но сердце их отвергло. Я рассказал вам о делах, которые мы готовим. Вы же пророчите события, которых не можете ни отдалить, ни приблизить. И обращаетесь вы не по адресу — бедный немецкий бюргер, ночью, испуганно и нежно думающий о своем народе! Уже двадцать лет вы готовите нам — правда, без надежды на успех, и это очко в вашу пользу, Зённеке, — кровавую гражданскую войну, а теперь вдруг боитесь крови. Какое странное преображение, геноссе!
— Пожертвовать ногтем на мизинце ради империалистической войны — это слишком много, пожертвовать десятью миллионами людей ради победы мировой пролетарской революции — это достойно, это имеет смысл. Видите ли, Ильминг, все дело в том, какую цель перед собой ставишь.
— Меня ваша цель не привлекает, к тому же она неосуществима. Поглядите на ваш любимый Советский Союз, — возразил Ильминг. — Впрочем, в одном мы с вами согласны — мы, живущие здесь, и вы, живущие там: цель оправдывает все. В этом-то все и дело. И тут уж, будьте уверены, синица в моей руке споет лучше вашего журавля. И споет скоро! — Какое-то мгновение Ильминг, казалось, смаковал нехитрый каламбур. Торопливо, точно стремясь скорее избавиться от этой мысли, он начал таинственно, но в то же время красноречиво рассуждать о будущей непобедимой мощи германского воздушного флота. Этот предмет, казалось, доставляет ему прямо-таки физическое наслаждение. Он скорее пел, нежели говорил. Его сообщение, что он теперь учится водить самолет и уже делает заметные успехи, звучало как нежное признание в любви, и неприличной игрой слов показалась фраза: — Вы, Зённеке, все время старались вмешаться в историю снизу. Но решения приходят сверху. Да, сверху!
