– Почему вы хотите написать мою автобиографию? – вопросом на вопрос ответила она.
Я попалась.
– Сельма, хочу вам кое в чем признаться. Я практически ничего не знаю о вас, кроме того, что вы приехали сниматься в «Братстве». Еще я должна признаться, что не читала подробных интервью с вами, а ведь я довольно тщательно просматриваю газеты. Это часть моей работы.
Я высоко подняла голову и смотрела ей прямо в глаза. Когда же она наконец перестанет бросать на меня эти проницательные взгляды? Она ведь выполнила свое домашнее задание по мне, разве нет? И считала, что я прошла ее тест. Что же еще она хочет знать обо мне, зачем эти рентгеновские взгляды, проникающие в самую душу?
– Ну, на этот счет можете не беспокоиться, – Сельма наклонила голову и резко откинула назад, отбрасывая с лица волосы. – Их и правда немного. Да, вы найдете уйму тупых статеек обо мне. Как я хожу на вечеринки, премьеры или футбольные матчи, но ничего – о моей частной жизни. Я ценю уединение и ненавижу гласность.
– Тогда почему вы хотите рассказать историю своей жизни? – не понимала я.
– Вы скоро узнаете, – произнесла она таинственно. – Но давайте поговорим о частностях. Главная сложность – это график съемок. Четыре дня в неделю я провожу в Манчестере и вот что придумала. Может, я буду наговаривать на диктофон в самолете и гримерке? Потом отдаю пленку вам, и у вас впереди четыре дня, чтобы все переписать. Пока я в Лондоне, мы будем встречаться и обсуждать, что вы сделали. Затем я даю вам новую пленку. Как вам это?
Кажется, из меня хотят сделать автомат, никакого творчества, никакой возможности создать такую книгу, которой я могла бы гордиться. Меня это отнюдь не порадовало. На первой встрече порядок работы всегда определяла я. Как бы знаменит или талантлив ни был клиент, он инстинктивно передавал бразды правления автору-«призраку», поскольку отлично знал: этот человек умеет делать то, на что он не способен. Умей он писать сам, ему бы не понадобился автор-«призрак».
К тому же я ничего не понимала. Предложение Сельмы абсолютно не соответствовало тому, что рассказывал Базз. Он ведь утверждал, что у нее нет на меня времени. А она изо всех сил старается меня заполучить. Но я решила помалкивать об этом. Чем меньше внимания я привлеку к Баззу, тем лучше.
– Обычно я так не работаю, – отважилась я. – Я бы предпочла брать у вас интервью лично, а не просить вас наговаривать на диктофон. Так я смогу направить вашу историю в то русло, которое изберу для книги. Я живу поблизости и буду приходить, когда вы захотите.
– Нет! – И ее маленькие ладони протестующе взлетели. – Мы не будем проводить интервью здесь. Вы можете приходить за пленками, но никаких постоянных личных интервью.
– Но почему? – Я была сбита с толку. – Где мы будем работать? Первые несколько недель мне бы хотелось беседовать с вами часа по два каждые четыре-пять дней. Потом я напишу первый черновик о вашем детстве и юношестве. Затем поговорим о следующей стадии, и так далее.
Так она меня лучше узнает, доверится мне, я разговорю ее, смогу убедить шаг за шагом открыться мне. На четвертой-пятой неделе, если она хоть немного похожа на других людей, с которыми я работала, ее психологические защиты рухнут, и появится настоящая Сельма Уокер.
Но она не такая, как все, – я это уже чувствовала.
– Почему вы хотите знать о моем детстве? – В ее голосе сквозило подозрение, и она даже не пыталась его скрыть. – Наверное, стоило прояснить это раньше. Я хочу начать с настоящего. Вот где действие. Поверьте, пусть раньше я и считала свою частную жизнь частной, но теперь хочу все рассказать, и, черт возьми, мне есть что!
Я навострила уши. Ей есть что рассказать! Возможно, удастся раскопать кое-что интересненькое. Может, лучше заткнуться и разрешить ей сделать все по-своему? Посмотрю, что она предложит, а потом, если понадобится, потребую больше. Я-то знаю: иногда гибкость приносит свои плоды. Главное, чтобы она перестала на меня таращиться. Как будто выясняет, можно ли мне доверять. Словно в этом доме есть такое, что она хочет скрыть.
– Я хочу спросить вас еще об одном, – вдруг сказала она. – Вы не болтливы? Умеете хранить тайны? Я должна это знать.
– Думаю, да, – ошеломленно ответила я. Сельма Уокер полна сюрпризов. Осторожная, недоверчивая и вдобавок параноик.
– Я хочу, чтобы вы обещали хранить мою историю в секрете. Только когда она будет готова пойти в печать, вы сможете о ней говорить.
– Нельзя говорить даже моему агенту, Женевьеве? – Правда, я наперед знала, что Женевьеве точно не скажу. Женевьева не умеет хранить секрет дольше двадцати секунд. Если она никому не дозванивается, то наверняка принимается болтать с говорящими часами. Единственный человек, о котором она не сплетничала никогда – так это о самой себе.
– Никому, – повторила Сельма. – Ни маме, ни сестре, ни подружкам, ни любовнику, никому. Это относится и к людям, работающим на меня. Кстати, у вас есть мужчина?
Я кивнула, удивившись ее интересу.
– Он работает на «Би-би-си».
– Значит, это первое табу, – ухватилась она. – Ему говорить нельзя. Никаких разговоров с прессой.
