Я считала их наоборот, как перед началом песни.
Четыре…
Три…
Два…
Войдя в комнату, Пол не произнес ни звука. Или я не услышала. Я не слышала ничего до того, как он прошептал мое имя, вопросительно, будто надеясь, что ошибся квартирой.
– Дрянь! – выплюнул он. – Подлая сука!
Я могла бы забыть это. Я могла бы забыть любые слова. Но не выражение его лица. То, что я увидела в его глазах, я не смогу забыть никогда.
Я делаю это ради тебя, хотелось мне крикнуть.
В сценарии, который за минуту до этого возник в моей голове, камера на мгновение выхватывала кадр, в котором я целую Лоринга, а потом, сразу за ним – самолет с Полом, отправляющийся в Сан-Франциско. В нем не было предусмотрено никаких сцен между этими двумя событиями: лица Пола, на котором недоумение сменяется страхом. То, как его бело-голубые глаза становятся похожими на мутную воду в раковине и в них медленно появляется осознание того, что он искал и во что верил, что будто бы нашел, никогда не может быть найдено.
Еще в нашу первую встречу в метро я заметила у него это выражение, говорящее: «Все на моей стороне, кроме судьбы».
– Убирайтесь! – буркнул он. – Оба.
Лоринг шагнул к нему, будто хотел что-то объяснить. Я не знала, что он скажет, и взглянула на него так, что он промолчал.
Пол заговорил опять. На этот раз он повышал голос, но только на некоторых словах:
– Убирайтесь!.. из моего, черт!.. подери, дома!..
Он прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Я ждала и даже надеялась, что он хлопнет ею. Но Пол закрыл ее аккуратно, почти беззвучно.
Я подошла к двери и прижалась лбом к рассохшемуся дереву, зная, что Пол стоит в такой же позе с другой стороны.
– Не смей! – крикнул он, когда я взялась за ручку.
Я услышала, как щелкнул замок, и его шаги, и потом грохот, когда что-то, наверное гитара, разбилось о стенку.
– Уходи! – заорал он опять. – Быстрее.
Я вошла в свою комнату, села на кровать и на секунду задумалась о том, как абсурдно все, что происходит.
Потом я запихала в большую сумку одежду, обувь и все, что в тот момент показалось мне нужным. Мы с Лорингом вышли из квартиры, спустились по лестнице и сели в такси.
Нетерпеливым голосом истинного ньюйоркца шофер потребовал указать пункт назначения. Не зная, что сказать, я почти было назвала Кони-Айленд, но я понятия не имела, что это такое и где он находится, и в последнюю минуту решила, что мне надо пересечь Гудзон.
– Джерси, – сказала я.
Лоринг искоса взглянул на меня, вероятно только теперь заподозрив, что я не в своем уме. Он засунул голову за прозрачную перегородку, отделяющую водителя от пассажиров:
– Угол Семьдесят седьмой и Западной Центрального парка.
Я дрожала, а когда обхватила себя руками, поняла, что все еще в халате. Пока я натягивала джинсы и свитер, Лоринг деликатно смотрел в окно, а водитель с интересом поглядывал в свое зеркало.
– Ты объяснишь мне, что произошло? – спросил Лоринг, как только я оделась. – Ты ведь знала, что он должен войти. Ты сделала это специально?
На полу машины, рядом с моей ногой, лежала монетка в один цент. Я подобрала ее.
– Мама говорила, что пенни присылают с неба.
– Что?
Странно, что я заговорила о маме. Это случалось очень редко.
– Мама говорила, что, если найдешь пенни на земле или в другом неподходящем месте, на полу машины, например, надо посмотреть, какой на нем год, потому что это кто-то, кто родился или умер в этом году, прислал тебе привет и любовь.
Лоринг спросил, какой год на моем пенни, но я не стала смотреть, а просто опустила его в карман. Я не хотела знать, кто посылает мне привет в такой неподходящий момент.
– Ты все-таки собираешься объяснить мне что-нибудь? – пробормотал Лоринг.
Я вертела монетку в кармане, пытаясь определить, где у нее орел, а где решка.
– Элиза, ты сама поцеловала меня. Я должен понять…
– Остановите машину! – заорала я, хотя мы и так стояли в пробке и уже пару минут не двигались.
Я вышла из такси и побрела к тротуару. Я хотела бежать, но даже идти было трудно, как под водой. Оглянувшись, я увидела, что Лоринг спешит за мной. Выходя, он уронил на землю мой халат, подобрал его, бросил в машину и крикнул водителю, чтобы тот не уезжал. Потом позвал меня по имени.
Я встала на тротуар на углу Хьюстон-стрит и Бродвея, закрыла лицо руками и заплакала.
Обняв меня, Лоринг прижал к груди мою голову и много раз повторил, что все будет хорошо. И я, кажется, поверила ему, но тут какой-то урод в цветастой рубашке хлопнул его по плечу и спросил, когда его отец запишет новый знаковый альбом.
Лоринг умел делать лучший в мире молочный коктейль. Я сказала ему, что он легко может выиграть какой-нибудь конкурс. А Бёрк и Квинни просто описались бы.
– Я делаю его для мальчиков, когда они хнычут, – сказал он.
Но отказался раскрыть рецепт.
– Я унесу его с собой в могилу.
Я видела, как он смешал молоко, шоколадное мороженое, ореховое масло, а потом таинственно отвернулся и насыпал что-то из двух маленьких баночек и – пожалуйста! – лучший в мире молочный коктейль.
