Как убивали Сталина полностью

А к 4 января 1923 года Ленин посвящается уже во все подробности «телефонного конфликта», за исключением факта о её письменной жалобе Зиновьеву и Каменеву. Тут же говорится, что «я тогда сумела поставить Сталина на место так, что он вынужден был просить меня забыть сказанное… и я в конце концов дала на это согласие». И далее: «Ты ещё не знаешь — какой Сталин! Вот ты его называешь одним из «двух выдающихся вождей современного ЦК», а он ведь заслуживает совсем другой характеристики, потому что…» И здесь Крупская передаёт телефонный разговор со всеми выгодными для себя подробностями. Однако о письменной жалобе Зиновьеву и Каменеву умалчивает, ибо понимает, что Ленину это не то, что не понравится: как бы ему после такой новости вообще не стало хуже или даже совсем плохо…

Подобные условия существования и лечения, подобное нагнетание односторонней информации не могли не сказаться на последних письмах и статьях Ленина.

Подогреваемый день за днём, ночь за ночью всё новыми и новыми подробностями о «телефонном конфликте» Ленин, находясь под постоянным угнетающим воздействием головных болей и паралича руки и ноги, каждый раз весьма активно и болезненно реагировал на них и, как известно, соответствующим образом (путём диктовки) выражал это на бумаге. Особенно в «Письме к съезду», где наряду с давно наметившейся и потому достаточно обоснованной политической линией систематически находила отражение и сугубо личная линия, т.е. реакция на «телефонный конфликт» Сталина и Крупской.

Неслучайно в те дни среди лидеров партии, хорошо знавших состояние Ленина, господствовало мнение: дескать, вряд ли можно все записанные под диктовку мысли тяжело больного вождя воспринимать как равноценные его здоровому состоянию. Был даже разослан по крупным партактивам соответствующий комментарий из ЦК. В нём рекомендовалось при чтении последних писем и статей В.И. Ленина учитывать сложности его положения…

В свою очередь Ленин, как натура очень жизнелюбивая и весьма подвижная, воспринимал даже вполне обоснованное ограничение свободы действий и режим, установленные для него врачами и ЦК, не столько как заботу, сколько как чрезмерное ущемление прав своей личности. В Дневнике дежурных секретарей Фотиева однажды запишет: «12 февраля… Владимиру Ильичу хуже. Сильная головная боль. Вызвал меня на несколько минут. По словам Марии Ильиничны, его расстроили врачи до такой степени, что у него дрожали губы. Ферстер накануне сказал, что ему категорически запрещены газеты, свидания и политическая информация. На вопрос, что он понимает под последним, Ферстер ответил: «Ну вот, например, Вас интересует вопрос о переписи советских служащих…» По-видимому, эта осведомлённость врачей расстроила Владимира Ильича. По-видимому, кроме того, у Владимира Ильича создалось впечатление, что не врачи дают указания Центральному Комитету, а Центральный Комитет дал инструкции врачам».

Об отношении Ленина к врачам стоит сказать особо. Дело в том, что когда он начинал выздоравливать, и, стало быть, его нервная система начинала приходить в нормальное состояние, он мог правильно оценивать необходимость врачебного режима. Это видно из следующей записи Фотиевой: «9 февраля. Утром вызывал Владимир Ильич… Настроение и вид прекрасные. Сказал, что Ферстер склоняется к тому, чтобы разрешить ему свидания раньше газет. На моё замечание, что это с врачебной точки зрения, кажется, действительно было бы лучше, он задумался и очень серьёзно ответил, что, по его мнению, именно с врачебной точки зрения это было бы хуже, т.к. печатный материал прочёл и кончено, а свидание вызывает обмен».