Как убивали Сталина полностью

(Так писал Сталин. Вероятно, именно за этими буквами «т. и д.» Сталин, так сказать, «дипломатично» скрыл слова про то, «что можно, а чего нельзя в постели с вождём». Что такие слова могут быть не слухами, позволяют думать секретные сугубо личные воспоминания сестры Ленина М.И. Ульяновой о последствиях «телефонного конфликта»: «Сталин, — писала Ульянова, — вызвал её (Крупскую) к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, видимо, что до В.И. это не дойдёт, стал указывать ей, чтобы она не говорила с В.И. о делах, а то, мол, он её в ЦКК потянет. Н.К. разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр…»

Вот это вот «каталась по полу» и наталкивает на мысль, что нечто похлеще, чем предупреждение об ответственности перед ЦКК, повергло Н.К. в столь трудно представляемое для 54-летней женщины состояние…

Однако документального подтверждения этих вызывающих сталинских слов до сих пор никто не обнародовал, хотя нельзя исключать, что такие документы действительно существуют! — НАД.)

«Я не считаю, — продолжал дальше Сталин в своём неоднозначном объяснении Ленину, — чтобы в этих словах можно было усмотреть что-либо против или непозволительное, предприн. «против» Вас, ибо никаких других целей кроме цели быстрейшего В. выздоровления я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н.К. подтвердили, что ничего кроме чистых недоразумений не было тут, да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чём тут дело, где моя «вина» и чего собственно от меня хотят. 7.III.23 г. И. Сталин».

Это письмо на трёх страничках (27, 28, 29) из блокнота с оттиском на каждом листке («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Центральный комитет Р.К.П. [Большев.]. Москва. Секретарь Центрального Комитета И.В. Сталин») «генсек» оставил у себя, ибо, как нам известно от Володичевой, ответ Ленину он продиктовал и, скорее всего, на основании именно этих трёх страничек.

Полностью ли совпадают личный сталинский вариант и продиктованный текст — говорить не берусь.

В личном варианте бросается в глаза, как щадящий больного Ленина тон сталинского письма, так и то, что местами Сталин на взводе от подчёркнуто вызывающей формы ультимативного ленинского обращения. А как иначе это могло подействовать на человека с легко вскипающей кавказской кровью?! В чём тут дело? Скорее всего, раздражение Сталина из-за того, что Крупская, высказав удовлетворение от его извинений на словах, на деле их не приняла, и всё, случившееся между ними, в самом невыгодном для Сталина свете представила Ленину, тем самым солгав, что «согласна забыть сказанное», т.е. сталинскую телефонную выходку..

Как бы то ни было, но в итоге всех этих выяснений отношений сложилось такое катастрофическое развитие событий, что Ленину срочно понадобился… яд! И вот тут есть смысл документально прокомментировать ещё одну серию слухов. В этом помогут личные воспоминания сестры Ленина. М.И. Ульянова доносит до нас следующую секретную информацию: «Зимой 20–21, 21–22 годов В.И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В.И. сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал.