Как убивали Сталина полностью

Я вас заверяю, что… я всегда, до самой последней минуты своей жизни, всегда буду стоять за нашу партию, за наше руководство, за Сталина…»

Обращаясь к пленуму, Бухарин справедливо напишет: «Все говорят: «я убеждён», «нет сомнений» и т.д. Обвиняемому говорят в глаза: а мы не верим, каждое твоё слово нужно проверить. А на другой стороне слова обвиняемых — обвинителей принимаются за чистую монету…»

Вот так пытался что-то доказывать Н.И. Бухарин, но его уже толком не слушали… так же, как в своё время не слушал он сам, когда вместе со Сталиным громил Троцкого, Зиновьева, Каменева и других. Впрочем, какое было время, такие были и люди! Или — наоборот?!

В перерывах пленума проводились с участием Сталина очные ставки с новыми людьми, но и они ничего не прояснили. В итоге пленум принял предложение Сталина: «Считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело с решением до последующего Пленума ЦК».

Между тем ком разоблачений продолжал обрастать новыми, плохо поддающимися проверке, обвинениями, например, в причастности Бухарина к убийству Кирова. Кажется, явный абсурд и в то же время попробуй докажи, что это не так, если кто-то, пытаясь сохранить жизнь себе и своим близким, утверждает обратное. Очередная очная ставка ещё больше запутывала дело.

В начале 37-го года Бухарин делает заявление, что не явится на предстоящий пленум, пока с него не снимут обвинения в шпионаже и вредительстве. И ещё в знак протеста объявляет голодовку.

На открывшемся 23 февраля пленуме ЦК, посвящённом опять Бухарину и Рыкову, с главным докладом выступил Ежов. И если позиция этого, политически и нравственно разложившегося, разумного существа, вскоре оказавшегося на скамье подсудимых, вполне понятна, то поведение на пленуме Анастаса Микояна, — единственного из бакинских комиссаров, оставшегося в живых, — продолжает оставаться большой исторической загадкой. Во всяком случае — для меня. Дело в том, что однажды, будучи по делу в гостях у сына Микояна, я разговорился со Степаном Анастасовичем о Горбачёве и Бухарине и, как бы между прочим, спросил: какие отношения были у его отца с Бухариным? Сын стал уверять, что отец очень уважал Николая Ивановича и даже пытался его спасти… И вот теперь, когда я исследую приводимые ниже архивные данные, я не знаю кому верить: то ли подписи отца, то ли словам сына?!

С содокладом, поддерживающим Ежова, выступил Микоян. Его политические обвинения и оценки ошеломили Бухарина, пожалуй, больше всего. Впечатление, что Бухарин ожидал подобные слова от кого угодно — только не от Микояна: «Товарищи, я хочу сперва сказать несколько слов относительно речи, которую здесь произнёс товарищ Микоян. Товарищ Микоян, так сказать, изобразил мои письма членам Политбюро ЦК ВКП(б) — первое и второе, как письма, которые содержат в себе аналогичные троцкистским методы запугивания Центрального Комитета…

Мне хочется, — говорит Микоян, — опорочить органы Наркомвнудела целиком. Абсолютно нет. Я абсолютно не собирался это делать… Относительно политической установки. Тов. Микоян говорит, что я хотел дискредитировать Центральный Комитет. Я говорил не насчёт Центрального Комитета. Но если публика всё время читает в резолюциях, которые печатаются в газетах и в передовицах «Большевика», о том, что ещё должно быть доказано, как об уже доказанном, то совершенно естественно, что эта определённая струя, как директивная, просасывается повсюду. Неужели это трудно понять?..