– У Фитча совсем не осталось друзей. Мне кажется, ему важно, что у него появился тут еще один знакомый.
Я плеснул нам в бокалы остатки вина из бутылки. Долго смаковал его во рту, не зная, как ответить.
– Можно спросить, почему ты пошел работать в парк? – спросила Дорри.
– В старших классах я был школьным клоуном, – объяснил я. – Но, видишь ли, у меня очень стереотипная азиатская семья из Кремниевой долины, так что я обречен был стать врачом, адвокатом, банкиром или айтишником-предпринимателем. А мне хотелось смешить людей. Хотелось помочь им продраться сквозь вранье и увидеть настоящий мир.
– То есть ты не хотел попусту растрачивать свой дар, – подытожила она. – Это понятно.
– Не уверен, что прикалываться над бедностью родителей или рассказывать, как пытался кадрить девушек на комик-коне, это дар. Но, кстати, это единственные американские тусовки, где азиатом быть классно: девчонкам вечно кажется, что ты похож на какого-нибудь героя аниме.
– Ты шутишь?
– Не представляешь, сколько раз я ходил на свидания с Сейлор-Мун.
Пытаясь сдержать смех, Дорри чуть не поперхнулась вином.
– Здесь мне хотя бы кажется, что я помогаю людям, хоть и не совсем так, как себе представлял.
На следующий день я снова зашел к Дорри, потом еще раз – все время изобретал новые предлоги. Однажды принес Фитчу сохранившиеся у меня с детства комиксы, а Дорри – краски из сувенирного магазина (она как-то обмолвилась, что до рождения ребенка училась в школе искусств). Дорри тут же решила нарисовать на стене комнаты Фитча Солнечную систему и космические корабли. А в гостиной изобразила мерцающие светящиеся шары, внутри которых разыгрывались сцены из древней истории, – Фитч рассказывал, ему иногда такое снится. Через неделю я перестал придумывать предлоги, Дорри уже знала, что вечером я постучусь в дверь коттеджа или буду ждать, когда у нее закончится смена. Она работала на полставки в конторе, куда люди приходили забирать прах своих детей. Мы ни разу не обсудили, что между нами происходит, я твердил себе, что не несу ответственности за Фитча, что ничего такого никогда не планировал. И подспудно боялся, не использую ли Дорри, чтобы почувствовать себя благородным человеком.
Каждый раз, разговаривая со своими родителями, я хотел рассказать им о Дорри, но боялся сглазить. Только через несколько месяцев обмолвился, что кое с кем познакомился.
– Она прекрасна, рисует невероятные фантастические пейзажи. И у нее жутко классный сын.
– Сын? – хором переспросили они.
– Он, что?.. – начала мама.
– Да, он болен, – ответил я.
Мама как будто решила просверлить меня взглядом из другого штата. Отец лишь покачал головой.
– Надеюсь, сынок, ты понимаешь, во что ввязался.
– Боже, Скип! – мама прижала руку ко рту, словно пытаясь не выпустить наружу свое разочарование.
– Вообще-то это хорошо, – возразил я. – Для меня. И для них.
Выглянув в окно, я увидел коттеджи и представил, как Фитч читает мои комиксы.
– Будем надеяться, – сказала мама.
Закончив разговор, я пошел к коттеджу и обнаружил, что Дорри сидит во дворе и разглядывает небо в маленький телескоп, а потом смешивает краски, пытаясь изобразить за луной воображаемую воронку – вихрь фиолетового и желтого. В центре смерча, возможно, в миллионах световых лет от него, кружила вокруг алой звезды голубая планета, чем-то похожая на Землю.
– О чем ты думаешь? – спросил я и вдруг заметил, что от слез тушь на ее ресницах размокла и склеила их в крошечные язычки пламени.
Я подумал, она переживает за Фитча, ведь других детей, в отличие от меня, она не встречала. На работе ей приходилось всего лишь выдавать деревянные коробочки с пеплом, а в компьютере по каждой не значилось ничего, кроме имени, фото, роста и возраста.
– Я все думаю, станет ли ему когда-нибудь лучше настолько, чтобы он смог лазить по той конструкции во дворе. Станет ли всем им настолько лучше.
Я смотрел на качели, на радужную карусель и пытался представить, как тут играют дети. Я никогда не хотел детей, но факт, что я уже не помнил, когда видел ребенка на улице, или на переполненной баскетбольной площадке, или в автобусе по дороге в школу, меня нервировал.
– Управляющий парка как-то сказал мне, что детские площадки тут для поддержания морального духа, – ответил я. – Чтобы дать надежду пациентам, участвующим в испытаниях. Думаю, многие и правда надеются однажды увидеть на горке своих детей.
Мы пошли к площадке. Шагая следом за Дорри, я скинул ботинки, чтобы ощутить под подошвами холодный песок, а потом сел на качели. От тумана на сиденье осталась влага. Она впитывалась мне в джинсы, на заднице, наверно, уже образовалось темное пятно. Светящиеся окна трейлеров и коттеджей казались маленькими телеэкранами, транслирующими кино о том, как люди моют посуду, ужинают, ссорятся. Один из охранников колотил тяжелую грушу. Молли с родителями играла в какую-то настольную игру. Виктория занималась йогой.
– Хотелось бы мне, чтобы народ временами выходил, – заметил я. – Не только для того, чтобы как зомби таращиться в костер или напиваться.
