Когда по прошествии часов трех кислорода в бетонном склепе уже совсем не осталось, нас дружненько загрузили в фургон, приплюсовав к нашей маленькой компании двух очаровательных девчушек. Рыжая зарезала то ли мужа, то ли любовника, а веселая коротышка с невероятно большим ртом, обведенным ярко-красной помадой, прикончила отчима. Фургон несколько раз судорожно дернулся и медленно покатился к воротам. Мусора звенели ключами и, дыша перегаром, норовили ущипнуть за грудь коротышку, а рыжая, шурша фольгой, рассказывала анекдоты и угощала всех шоколадом.
За время пребывания в тюрьме я впервые выехал за её пределы и с интересом рассматривал, как за окошком фургона буксуют на обледенелой дороге машины, как суетятся люди, героически перебираясь через снежные сугробы, и переминаются с ноги на ногу на троллейбусных остановках, как медленно и тяжело колышутся под ударами зимнего ветра покрытые инеем ветви деревьев. Глаза, отвыкшие видеть дальше, чем на несколько метров, жадно впитывали в себя каждую мелочь за расчерченным металлическими прутьями на квадраты окном.
Я увидел часть мира, который у меня отобрали, мира, до которого можно было дотянуться рукой — вот он, между нами всего лишь полтора десятка сантиметров обитой железом стены милицейского фургона, везущего заключенных по обледенелой дороге. Я почувствовал, как волна напряжения прокатилась и схлынула с тела, уступив место отрешенности и покою.
Больница имени Павлова встретила нас белоснежными стенами, здоровыми санитарами и улыбающимися врачами. Что любопытно — улыбки у работников дурдома весьма специфичны. Ни в тюрьме, ни на свободе я таких улыбок не видел. Так и подмывало сказать: “Ку-ку”— вместо приветствия.
После того, как мы переместились из фургона в огороженный решетками холл, попутчики заметно посерьезнели, углубившись в себя. Девчонок и малолетку сразу забрали, а остальных стали вызывать по одному в просторный кабинет с огромным казенным столом посредине, вокруг которого сидело с десяток врачей. Я не успел переступить порог, как они все, словно по команде, заулыбались вышеописанной улыбкой:
— Здравствуй, дружочек! На что жалуемся?
Председатель комиссии, белокурая дама средних лет, не прекращая скалить желтые зубы, пристально, не мигая, уставилась на меня. “Прямо как кобра с оттопыренными ушами”, — невольно прозвенела мысль в голове.
— Да, собственно говоря, ни на что.
Врачи ещё больше расплылись в улыбке, понимающе закивав головами.
— Почему же вы здесь?
Я нерешительно пожал плечами:
— Так ведь не выпускают.
— Да-а?.. — удивленно протянула дама, небрежно листая бумаги в папке, посвященной моей скромной персоне.
— Вы вообще-то понимаете, за что вас арестовали?
Не дожидаясь ответа, дама с интересом углубилась в чтение выдержек из моего уголовного дела. Её коллеги явно скучали. Я с любопытством рассматривал незамысловатую картину с видом Киева, висящую на стене. Одну из тех, какие продают на Андреевском спуске за двадцать долларов.
— М-да...
Председатель комиссии прервала молчание, подняв на меня глаза.
— Вы вообще-то здоровы?
— Вообще-то да.
— Что значит “вообще-то”? Вы себя здоровым считаете или как? Когда у вас последний раз было сотрясение мозга?
Вопросы посыпались с разных сторон. Складывалось впечатление, что врачей больше интересует, как я реагирую на русскую речь, а не то, что именно я отвечаю и отвечаю ли на их вопросы вообще. Их любопытство меня вначале развеселило, но постепенно стало надоедать:
— Ну, я пошел. С вами хорошо, но без вас ещё лучше.
— Куда пошел? — удивилась дама.
— Обратно, в тюрьму. Куда же ещё?
— Так мы ещё не закончили.
Я приподнялся и открыл дверь.
— Подождите. Вот здесь написано, что у вас высшее гуманитарное образование. Вместе с тем, вы долгое время профессионально занимались спортом и даже работали в институте физкультуры старшим преподавателем на кафедре борьбы. Как это вы совмещали тренерскую работу и преподавание философии, да и зачем философу спорт?
— Это имеет хоть какое-то отношение к моему уголовному делу или к вашей комиссии?
— Да нет. Просто так. Интересно.
— Чтобы быть гармонично развитым человеком.
Белокурая дама понимающе вздохнула, переглянувшись с коллегами в белом:
— М-да, молодой человек, не мешало бы вас понаблюдать...
Я потопал обратно в зарешеченный холл.
Возвращаясь из дурки в тюрьму, я спросил у соседа по фургону, на чьем лице светилось глубокое внутреннее удовлетворение от общения с айболитами:
— Почему многие стараются подражать Наполеону? Ни разу не слышал, чтобы кто-то косил под Байрона или изображал Гарибальди.
Сосед беззаботно расплылся в довольной гримасе:
