Он был четвертым ребенком в семье Михайлы и Прасковьи. Родился хилым, даже плакал не по-человечьи, а как маленький щенок: жалобно поскуливал. Взглянув на него, бабка Акуля вздохнула: «Никчемный какой-то… долго не протянет». Так и прозвали младенца — Никчемка.
В семье ждали, что он вот-вот помрет, поэтому поспешили окрестить его, чтобы бедная душа после смерти не булькала по свету, а ушла к Богу в рай. Но Никчемка не умирал, а продолжал тихонько скулить и глядеть вокруг полными боли глазами. Тогда-то и решили нести его к знахарке.
Ягутку в селе не любили и боялись ее. Жила она одна-одинешенька в ветхой избенке на краю села и слыла колдуньей, самой сильной во всем уезде. Но если случалась великая нужда, за помощью шли именно к ней. А она хоть и знала, как к ней люди относятся, но никому не отказывала.
Выслушав Прасковью, Ягутка велела ей набрать воды из трех родников на трех зорях — утренней, вечерней и полуночной — и взять три горсти муки у трех хозяек. Через день Прасковья принесла все это и привела Никчемку к Ягутке. У той уже была жарко натоплена печка, посреди избы стоял стол.
Знахарка дала наставление Прасковье, что говорить и что делать, высыпала муку в посудину для хлебного теста, долила воды и принялась месить, бормоча что-то. Прасковья выскочила вон из избы, обошла вокруг, как Ягутка велела, и вернулась. Ягутка тем временем положила в посудину Никчемку и обмазывала его тестом.
— Бабушка, бабушка, что ты делаешь? — спросила Прасковья, как научила ее знахарка.
— Месю не тесто, а плоть и кости, — ответила Ягутка. Прасковья вновь выскочила на улицу, торопливо обошла избу. Когда она вернулась, Ягутка уже полностью обмазала младенчика и, продолжая приговаривать, водила по его тельцу пальцем.
— Бабушка, бабушка… Что ты делаешь?
— Леплю не колоб, не калач, леплю ребенка по велению Матушки Божией, — сказала Ягутка.
Когда Прасковья после третьего обхода вернулась в избу, Никчемка уже был крепко привязан тесемками к хлебной лопате. Широко перекрестившись, Ягутка схватила лопату с Никчемкой и сунула ее в печь.
— Откель пришел — туда ушел! — грозно прокричала она и вновь забормотала заговорные слова.
Заговор оказался не очень длинным. Дочитав его, Ягутка потянула лопату — так вытаскивали хлеб.
Никчемка ошеломленно молчал — может, с перепугу, а может, от жары ему стало плохо. Ведунья развязала тесемки, уложила детенка на стол. И тут Никчемка заорал. Не так, как плакал и скулил до этого, а во весь голос.
— Слава те, всеблагая Матушка Божия, — перекрестилась Ягутка, — перепекли…
