Обессиленные поисками заправки и расставанием, мы сдались чарам прелестного домика в семнадцати километрах от Загреба; задником к нему служил озерный пейзаж, особенно умиротворяюще выглядящий в густых сумерках после дня пути и рюмочки пелинковача за ужином. Мы заснули как убитые, успев только взять с будильника обещание поднять нас в семь тридцать… Так случилось, что проснулись мы в девять. У Рыб отношения со временем строятся на взаимном недоверии: семь тридцать никогда не означает именно семь тридцать, а что-то вокруг семи тридцати — как правило, с уклоном в восемь пятнадцать. Но девять — это уже ни в какие ворота. О неспешном прощальном завтраке не могло быть и речи. Побросав в багажник неразобранные чемоданы, мы впрыгнули в машину и стали хором отсчитывать оставшиеся километры до аэропорта. По карте их было немного, и с каждым энтузиазм нарастал. Но вскоре мы поняли, что указатели посылали нас куда угодно, но только не к аэропорту. Они крутили и вертели нас по всем развязкам, перекресткам и объездным путям, предлагали посетить исторический центр или продолжить путь на восток, к границе с Венгрией. Спросить дорогу тоже было решительно не у кого, а до конца регистрации на рейс в Москву оставалось двадцать минут… Я ведь говорила уже, что мы всегда и везде опаздывали и ничуть из-за этого не расстраивались?.. Завидев указатель на зал вылетов, я выскочила из машины на ходу и понеслась искать стойку регистрации. Если только представитель авиакомпании еще на месте, я сумею разжалобить его и заставить выдать мне посадочный талон, хотя время для этого истекло полчаса назад и самолет готовился к вылету через десять минут. Гийом бежал следом, волоча мой тяжеленный чемодан. Следом за Гийомом бежал полицейский с криками: «Мистер!.. Мистер, вы оставили машину с дверями нараспашку!»
Представитель был на месте и, выдавая билет, казался слишком любезным. Мы с Гийомом наспех чмокнулись у паспортного контроля — это, скорее всего, наш последний поцелуй, — и я перешагнула желтую линию, отделяющую территорию Хорватии от заграницы. В философском измерении это была черта между моими несложившимися отношениями с французом и будущими романами. И, переступив ее, я вдруг почувствовала невероятное облегчение, как будто тяжелая рука Ответственности, которую я особенно ясно ощущала на плечах со вчерашнего вечера, вдруг упала с них.
— Как отдохнули? — улыбнулся офицер, сравнивая фотографию в паспорте с моим красным лицом с безумными глазами и всклокоченными волосами.
— Истрия — просто сказка, — выдохнула я подготовленное вранье.
В зоне вылета стало понятно, почему представитель авиакомпании был так любезен: рейс задерживали. По самым оптимистичным прогнозам, на три часа. В зале ожидания вежливости не было места: сидячие места там отстаивали с боем, многодетные семьи спали вповалку, визжали дети, кричали друг на друга взрослые, шуршали обертки купленных в дьюти-фри конфет — единственного доступного провианта. Я устроилась на полу между туалетом и пожарным выходом и придумывала истории про товарищей по несчастью. Вот та замученная женщина, мать двух крикливых мальчуганов, в юности была ослепительно хороша: ямочки на щеках, блеск в глазах, игривый хохоток. Вышла замуж за красавца старшекурсника, весь Автодорожный институт завидовал. И вот у них СЕМЬЯ. Школа-магазин-обед-уроки-ужин-глажка. Ямочки заплыли, и блеск погас, и похохотать не над чем. Теперь у нее на лице написано крупными буквами: «Я ответственна за свою семью, включая мужа, престарелую свекровь и незамужнюю старшую сестру». И ни один мужчина в ее теперешнем окружении не догадается, какой музой она была на первых курсах института. Да и муж начал это забывать: он скучающе озирается вокруг с выражением лица «чего-то хочется, не пойму чего именно: то ли покакать, то ли влюбиться».
А эта пара только на старте. Он старше ее и толще, он демонстративно решает проблемы, он любит шикануть в ресторане и громко отчитать подчиненного по телефону: все — чтобы произвести впечатление на нее, молодую и тоненькую. Она смеется, закидывая голову с копной каштановых кудрей, а когда не смеется, то смотрит на него как на бога. И у нее на лице написано: «Ответственность — да. За маникюр и хорошие зубы».
Я напридумывала историй про всех выдающихся «сокамерников» и перешла к серым мышкам. Чем еще заняться, когда третий час торчишь в темном, душном, переполненном агрессивными людьми помещении, без горячей пищи и достаточного количества сидячих мест?
Вдруг кто-то сверху обратился ко мне на английском:
— Мне показалось, мы как-то сухо простились.
Я подняла глаза: Гийом нежно улыбался. Он не был похож на человека, которого недавно бросили. По крайней мере, не на того, который страдает по этому поводу. Пока я собиралась с мыслями, он опустился на колени и поцеловал меня долгим, собственническим поцелуем.
— Вот теперь все как надо. Пойду к выходу, а то уже объявили посадку на Париж. Я тебя люблю, помнишь? И жду в декабре.
