Продавщица разглядывала улицу, тихую, как у разнотравной болотинки холмогорка. Толстые стены церквей, казалось, напрочь ограждали ее от шумов, проблем, от всех городов.
«Может, потому и стоит этот монастырь, — осенило вдруг Марью, — что много-много баб, как и я, изойдясь когда-то слезами в миру, уходили за эти стены напрочь от этого мира?».
Вышла она из-за прилавка, задумалась. В окошко хорошо видно, как вьется тропка мимо древних стен, потом спешит к реке.
«С тех пор, как возникло на берегу нашей речки первое жилье, — размышляла далее Марья, — сколько баб по этой тропке пробегало? В платьях розовых, голубых, темных; кокетливых и не очень, черноглазых и синеоких, полноватых или хрупких, как лозы над водой? Как жилось во все времена этому особому народу на земле? Какая из них могла сказать, что все прошло в жизни, как ей хотелось, что об пенек она не споткнулась, об сучки рук не исцарапала, каждую подлость, будто капкан, вовремя обошла? Каждая ли была так хитра, а коли и не хитра да не хотелось сроду шельмовать, в душе все иное, так была ли когда-нибудь на земле грамота, охраняющая чью-то простодушную жизнь от вторжения лихого начала? В каком туеске или коробе нынче она, эта грамота, схоронена? И было ли когда-нибудь в ней черным по ослепительно белому написано: обидеть бабу — все равно что ребенка. Чем, какой силой она ответит? Лишь молчком отлетит, как птица, в сторону и голову в печали склонит. Потому что нет в ней такой силы, как на ринге. Даже в крови ее не имеется никаких атомных бомб. Лишь один код живет в ней — незащищенность»…
К крыльцу магазина, прервав раздумья Марьи, подлетел газик. Из него выскочил молоденький председатель колхоза.
— Взвесь быстрее пшенки, товарищ Галкина, — попросил он. — На отделении продукты кончились, а сюда далеко моим бабонькам топать.
Заглянув в свой кошелек, добавил:
— И отдельно килограммов пять для моего дома.
Взвешивая товар, отвлеклась, немного повеселела Марья, восхитилась молча, что есть же мужик, который так здорово о ком-то заботится. У такого кто упадет под ноги, будто роса с косы?
Исчез председатель быстро, как и появился. Опять кинула Марья на счеты, сколько всего за неделю продала. Рассмеялась, что с гулькин нос, да ладно, решила, после уборки, когда люди больше будут дома сидеть, оно и наверстается.
Потянулась к телевизору, включила его. На экране тут же поплыли чужие черноволосые люди: глаза у них как угли, смуглая кожа жарится под крутым тамошним солнцем, в руках же странные по нашему советскому времени предметы — автоматы, клинки, винтовки…
— Сегодня в Каире состоялся военный парад, — торжественно объявил диктор.
Ага, видит Марья вождя этой страны, высокого, стройного, с узким властным лицом, от одного взгляда его споткнешься, захолодеешь, прямо какой-то очень злобный пиковый король.
«Лихо там людям, наверное…»
Но рядом с этим холодным, как могила, человеком, мерцает нежное розовое облако — его жена. С радостным лицом и пухловатыми руками. Видно, что в поле этим рукам не приходилось картоху выкапывать. И мешки с макаронами не выпадало таскать.
«Счастливица… Хотя бы поэтому. Но хорошо ли этой нежной черноокой женщине рядом с таким властным мужем, сколько детей она ему родила, в любви ли они жили? — обдумывала свое Марья. — Изменяет ли он ей, или строг лишь с подчиненными?».
Телевизионная камера показывает далее длинные ряды полковников, лейтенантов, майоров, подчиненных этому заморскому египетскому вождю. Вот они подъезжают к трибунам — кто-то на ракете, кто на огромных пушках, так и хочется воскликнуть: матерь божья, зачем вам так много орудий, земле-то как тяжко, втихомолку, поди, слезой каждый день умывается?
Вот уже близко подошли танки к центру площади. Экран показывает, как громоздкая тяжелая машина медленно разворачивается прямо перед вождем. Видимо, впереди всех для особо почтительного приветствия.
«Ну, прилипалы, подлизы», — возмутилась было продавщица и чуть не подпрыгнула от возмущения, что и за тридевять земель есть такие угодники.
В танке, кажется, услышали далекую ругню Марьи, вдруг откинули крышку, высунулись из машины бровастые сильные парни, спрыгнули наземь, один даже чуть оглянулся, не в поисках ли лесной заозерной красавицы, чтоб резко бросить, мол, тебе какое дело, живи у своей синей холодной реки да помалкивай, не лезь в дела другого государства.
«Но что это?»…
Через мгновение уже похолодела Марья, прижала в ужасе руку к груди. Потому что камера вдруг намертво прицепилась к молоденькому лейтенанту, который подбежал вплотную к трибунам и, расставив широко ноги, зло и жестоко начал палить по трибуне, на которой египетский вождь, его министры, а рядом с ними и нежная черноглазая женщина.
Следом высоко взвились обломки камней и щепы на трибуне. Вождь тут же уронил себя на скамью. Женщина, как розовокрылая птица, мгновенно кинулась к нему. Но ее оттащили. Подхватили и бездыханное тело вождя, побежали с носилками куда-то вдаль, где уже не вернуть ему жизнь, ибо ни капли судьбы в нем не осталось.
