— Весьма неумный поступок, — услышала она раздраженный голос. — Начальник, сослуживцы… На их глазах. Зачем? — Он помолчал, потом резко добавил: — Я выбросил его… Этот букет. И не смей больше… Никогда!
С этой минуты Елене уже не чудилось, что веснушки Игоря пахнут лесом и ольхой, хотя и снилось как-то ночью, что стоит он где-то в темном коридоре и шарит по стене в поисках двери. Елена порывалась встать или хотя бы открыть глаза, чтобы шагнуть к нему, но сон цепко держал ее руки. Мужчина вроде бы топтался около двери до рассвета…
А она поутру долго лежала в постели. Да и к чему вставать? Опять вдруг разверзлось нежданное: пустота, которая, оказывается, всегда зияла между ними. Роковое несходство душ. Опять, выходит, ошибка. Вновь, будто чертополох, — сгустки неоднозначных, несовместимых, чужеродных энергий.
Ах, автор, о чем ты пишешь? О мотогонках, надоях, улове… Помести в свои рассказы женщину, которая опять в чужом городе чувствует себя марсианкой. Огни в домах вновь загораются не для нее. Когда звонит телефон, к нему не стоит протягивать рук, в нем спросят иное имя. А вокруг такая… обычная жизнь… Когда женщина расчесывает волосы, одевает платье, утром идет к реке, долго стоит у крутого склона — и все без ольховых всполохов.
А мужчина… Он целыми днями пишет колонки цифр, вовсе не нуждается в цветах. Опять привычно жалуется друзьям на длинноты дня и скуку жизни.
Но как же он в этой пустоте гармоничен! Как талантливо он умеет не любить.
На самаркандском базаре, печально глядя на меня, старик протянул помидор и сказал:
— Чего такая худая? Возьми, твоя крови мало. Жить много надо.
Поблагодарив, я взяла помидор, радостно обвела взглядом горы дынь, арбузов, персиков и поняла, что вот такой же щедрой рукой ты, еще мне незнакомый, но уже мой прекрасный, мой лучший, мой будущий, протянешь когда-нибудь яркую, как помидор, камелию и скажешь:
— На этом свете жить надо, а не существовать.
— Помнишь, — заговорила она после долгого молчания, — как хорошо было в тот вечер… Тепло, падали листья, шумели деревья, дремали на клумбах астры. Я впервые положила тебе голову на плечо.
— Где это было? — спросил он.
— Около консерватории.
— А, это около забора?
Ну, останешься ли с мужчиной, который, просеивая красоту, охотно преувеличивает худое и спешно уменьшает добро?
— Вот это да! — восхитилась я, впервые увидев чудесного малыша, сына моей гостьи. — У ребенка губы бантиком. Это такая редкость. Сними его быстрее на камеру. Пока мальчик не вырос и не переменился.
Художники Средневековья обожали писать на своих картинах детей именно в этом возрасте, когда у них губы — домиком. Очарованье таких малышей на старых европейских полотнах даже через века радует уже сотни поколений.
Лицо молодой женщины вдруг стало злым, каким-то скошенным от неожиданно вспыхнувшей ярости.
— Это каково мне как матери слышать, что когда мой ребенок вырастет, будет некрасивым!
— Но я не говорила этого…
— Мы сами слышали! Что вы еще можете сказать?
Не с каждым человеком дано общаться. Люди иногда мгновенно опустят тебя до уровня своих очень коротких познаний. Скомкают и уничтожат тебя собственным невежеством. Как от этого уберечься?
— Замолчи! — громко крикнул муж и взмахнул над головой жены рукой.
Испуганно замолчали дети. Притихли стены. Замолчала квартира. В доме пропало слово. И навсегда исчезла любовь.
«Я глажу ее руку, а женщина в это время рассказывает о своих прошлых обидах, и я как будто глажу ее по рубцам».
— Я же ее любил, понимаешь, любил, — охотно рассказывал мужчина о своей умершей жене.
Женщина слушала его и печально думала о том, что он, наверное, полюбит и ее лишь после того, как они расстанутся… не на год, не на десять лет… Когда и она уйдет от него навсегда. К далеким пространствам Вселенной.
— Устала, — сказала хозяйка дома художнику. — Устала каждый раз умирать от одиночества в чужих городах, в разных гостиницах, на чужих перекрестках. Встретишь человека, потянешься к нему, много ему дашь, а он… улетает! И даже не махнет рукой на прощанье.
— Ну, что ж, — ответил художник и предложил: — Хочешь услышать притчу?
Она налила ему стакан чаю. Гость присел за стол и начал говорить:
— Шел Христос по храму. За ним — толпы людей. Все жадно ловили каждую его проповедь. Ближе всех пробралась к Христу слепая, больная проказой женщина. С благодарностью за его теплое слово она дотронулась до одежд говорившего. И… прозрела. Выздоровела. Зато Христос тут же сник, обмяк… Почему? Его сила, его благостное добро ушло на исцеление больной.
— А дальше? В чем мое исцеление? — спросила женщина.
— Дальше речь о тебе. Вся сила твоя ушла на то, чтобы лечить прокаженных. Твое назначение лечить… и умирать. Как цветок осенью. Каждый раз умирать. И с первым теплым лучом возрождаться. Для любви, которой надо все-таки дождаться. А улетели из твоей жизни те, кто тебя не любил. Радуйся! Выздоравливай!..
И жди.
