— Обидеть меня хочешь, — сказал он почти весело. — Видно, не так уж я плох, как ты думаешь, если меня еще берут в армию…
Раубеншток вдруг посерьезнел.
— Нет, я думаю, очень уж плохи дела, если берут даже таких, как ты, — проговорил он тихо. — Черт побрал бы всю эту войну!
Жена Раубенштока вдруг всхлипнула, и Гертруда, обняв ее за плечи, отошла с нею в сторону, объясняя ей что-то и успокаивая.
Раубеншток вынул сигареты.
— Не думал я, что встречу тут тебя…
— Но ты знал, что я получил повестку?
— Да.
— Хорошо, что мы будем вместе, — сказал Хольт.
Раубеншток кивнул.
— Лучше бы нам встретиться при других обстоятельствах, — сказал он. — Это и в самом деле сомнительная честь — участвовать в похоронах Третьего рейха…
Хольт беспокойно огляделся вокруг.
— Ради бога, Франц, говори потише, — попросил он в испуге. — Хочешь, чтобы нас посадили?
Раубеншток пожал плечами.
— Что касается меня, то я не имел бы ничего против, — сказал он спокойно. — Тюрьма в нашем положении — это не самое плохое, что с нами может приключиться. Думаешь, на фронте будет легче?..
— Понятия не имею, — ответил Хольт. — Никогда не был в армии…
— Война — это одно сплошное свинство, — сказал Раубеншток. — Можешь мне поверить. Я уже однажды сидел в окопах и знаю, что это такое…
Они закурили. Вернулась Гертруда с фрау Раубеншток. С виду спокойные, улыбающиеся, они держали за руки детей, уже обегавших весь перрон.
Хольт, обращаясь к обеим женщинам, сказал:
— Я как раз говорил: как хорошо получилось, что мы встретились…
— Конечно, — согласилась Гертруда. — Вместе вам будет веселей.
Раубеншток дружески улыбнулся Хольту:
— Старина, признайся лучше, взял ты что-нибудь выпить?..
— Да. Не забыл. У меня с собой две бутылки мозельского…
— Браво!
— Ну, наконец-то, я вижу, ты доволен!
— Как подумаешь, что в казармы мы попадем под хорошим шафе, сразу легче становится. Знаешь, я тоже взял три бутылки.
— Но ты, надеюсь, не станешь утверждать, что сегодня еще ничего не пил?
— Едва понюхал…
Фрау Раубеншток негодующе посмотрела на мужа.
— Ну знаешь, Франц, — сказала она с возмущением. — Как тебе не стыдно так врать?!
— А что? — спросил он с миной невинного младенца. — Ты считаешь, что я вру?
— Еще как! — выкрикнула она и обратилась к Гертруде — Вы только представьте себе, Франц пьет беспробудно два дня. Даже по ночам. Я уже боялась, что это плохо кончится…
Раубеншток обнял жену за плечи и, склонив к ней голову, сказал шутливым тоном:
— Моя дорогая, мне уже ничто не может помочь, а тем более повредить — как покойнику…
— Прошу тебя, Франц, не говори так.
— Может, я не прав?
— Я не хочу, чтобы ты так говорил, — повторила она чуть не плача.
— Ни к чему говорить такие вещи, — подхватил серьезно Хольт. — Что это тебе взбрело в голову?
— Я, конечно, пошутил, — поспешно объяснил Раубеншток. — Это только шутка…
— Я так и подумал, — весело проговорил Хольт. — Не обращайте внимание на его болтовню. Он ведь известный шутник…
Фрау Раубеншток улыбнулась ему. Хольт вдруг почувствовал, что первоначальное настроение угнетенности и страха, от которых он не мог избавиться целый день, куда-то исчезло, и в эту минуту он уже чувствовал легкий подъем, какой у него бывал всегда на вокзале перед дорогой. Будущее уже не казалось ему таким опасным и безнадежным, каким представлялось до того, как судьба столкнула его с Раубенштоком. Эта неожиданная встреча снова наполнила его оптимизмом. «Не так уж все плохо, — подумал он. — Нас двое, и как-нибудь мы справимся. Это хорошо, что я его встретил. Вдвоем всегда легче».
— Кажется, подходит ваш поезд, — сказала Гертруда. — Да, это, наверное, тот поезд…
На перроне вдруг начался переполох. Женщины со слезами бросались в объятия мужчин, дети хныкали, испуганные внезапной переменой в спокойной до сих пор толпе. Во все нарастающем шуме возбужденных голосов уже ничего нельзя было понять, и люди совершенно перестали стесняться друг друга. Криками они выражали теперь озабоченность и испуг перед расставанием. Поезд с грохотом подошел к перрону. В эту самую минуту из мегафона раздался громогласный голос диктора, передающего сообщение, которое, однако, никто не слушал.
Хольт сначала попрощался с детьми, потом с плачущей и взволнованной женой Раубенштока и лишь потом с Гертрудой.
— До скорой встречи, моя дорогая…
— Прощай, Вильям…
— Почему «прощай»? — спросил он с вымученной улыбкой. — Скажи лучше «до свидания». Ведь это долго не протянется…
— Ты прав, Вильям, — неуверенно согласилась она. — Ну, значит, до скорого свидания…
— Я напишу тебе.
— Буду ждать письма…
Он торопливо поцеловал ее и стал протискиваться за Раубенштоком в вагон. Едва они успели сесть, как поезд тронулся с хриплым и пронзительным гудком локомотива. Хольту в эту минуту показалось, что он находится на борту тонущего судна, но такое чувство было не только у него — во всем вагоне вдруг воцарилась напряженная тишина. Они с Раубенштоком стояли у окна и, в нарушение правил, высунувшись из него, размахивали на прощание своими шляпами, которые вскоре заменят зеленые пилотки, а потом стальные каски.
