— Я тебе покажу «бабу»! Вот вернусь — еще не так получишь. Чтоб тебе до места не доехать, хулиган проклятый!
Некоторое время еще продолжалась глухая возня, но в конце концов шум и толчея улеглись, пассажиры вернулись к прерванным беседам и вагон наполнился монотонным говором.
— Боже! — вздохнула девушка. — Какими недобрыми стали люди.
Я молча взглянул на девушку, ее измученное и бледное лицо было похоже на сонное и грустное личико усталого ребенка. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные локоны мягких золотистых волос, на какую-то секунду, когда она повернула голову, они коснулись моих губ.
— Далеко едете? — спросил я шепотом.
— В Краков.
— Я тоже, — сообщил я. — Вы живете в Кракове?
— Да. С начала войны.
— А до войны?
— Что — до войны?
— Где вы жили?
— В Варшаве.
— Мне нравится этот город.
— А мне нет.
— Почему?
— Я потеряла там отца и двух братьев.
— В Кракове вы живете с матерью?
— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.
Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и увидел темные, уцепившиеся за поручни фигуры, белое бесконечное поле, снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.
— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.
Вдруг я почувствовал, как девушка доверчиво и мягко прижалась ко мне всем телом, склонив голову на мое плечо. В первое мгновение мне показалось, что в этой духоте и давке ей стало плохо, но когда она подняла свое спокойное и чистое лицо, меня неожиданно захлестнул прилив огромной нежности, захотелось коснуться ее щек, провести рукою по волосам, но я не сделал этого, ведь она могла неправильно истолковать этот мой порыв и почувствовать ко мне недоверие.
«Во всем виновата война, — подумал я. — И усталость, и отчаяние, и страдания, и страх, да еще постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Люди стали плохо относиться друг к другу, но ведь не все. Скоро война кончится. Ждать осталось недолго. Вслед за зимой приходит весна, а с нею возвращается надежда. Эта девушка молода. Забудет. Так же, как и я стал забывать».
Подумав об этом, я неожиданно понял, что не смогу в эту минуту представить себе лица умершей матери, и мне стало не по себе.
«До сих пор это мне всегда удавалось, — признался я себе с горечью. — Всегда. Стоило лишь захотеть — и я отчетливо видел ее лицо. Стоило только закрыть глаза и подумать о ней. А теперь этого недостаточно. Время делает свое дело, оно стирает даже то, что хотели бы помнить всю жизнь».
— Далеко еще до Кракова? — тихо спросила девушка.
Я взглянул на часы.
— Через полчаса должны быть на месте.
— Вы едете к родным?
— Нет. Я же вам говорил — у меня нет семьи.
— Я имела в виду дальних родственников. Всегда есть какие-нибудь дяди или тети, к которым можно приехать…
— Нет. В Кракове у меня нет никаких родственников.
Она беспомощно покачала головой и стала смотреть через мое плечо на исчезавшую за окном поезда серебристую и расплывчатую полоску земли.
— Это, может, даже лучше, — сказала она задумчиво. — Лучше, что никого нет.
— Почему вы так думаете? — удивился я.
— Тогда ничто не напоминает о прошлом, — ответила она с грустью. — Особенно в такой вечер, как сегодня. Сочельник… Это слово вызывает столько воспоминаний. В таком положении, как я, на человека временами накатывает что-то такое страшное, чему и названия не подберешь. Только среди людей по-настоящему понимаешь, что ты потерял. Боже мой! Боюсь, я уже никогда в жизни не буду радоваться праздникам. В эту минуту я думаю о сочельнике с ненавистью…
— Вы все это забудете, — отозвался я ласково. — Наверняка забудете.
— Что?
— Все, — пояснил я. — Со временем в человеке умирает все — и дурное, и доброе. И это хорошо. Иначе люди просто сошли бы с ума…
Да, — шепнула она. — Возможно, вы правы.
