Слившись шепотом и став единым целом, почти однородным, мы занимались сексом как уже умершие. Подобно человеческим тварям, для которых плотские желания — единственное, что можно сделать перед тем, как умереть. Как новая ступень жизни, переход в обитель теней, где можно сотни лет ждать очередной экстаз.
Дрожь ее тела сквозь торопливое дыхание выдавала все недосказанные слова. Как она ни пыталась спрятать остатки души за сильно тощим телом, у нее не получалось. Туманные глаза розы во тьме с каждой секундой соития роняли все больше капель слез, будто уже отбывают по ней панихиду, даже несмотря на то, что самоубийц не отпевают.
Она обмазывала себя свежей бычьей кровью с особой страстью. Ее прекрасное тело даже в подобных красках было бесподобно. Она раскидывала ноги врозь, переворачивалась, делая белоснежные простыни истошно красными. Со стороны было необыкновенно красиво наблюдать за очертаниями тела роскошного цветка и его лепесткового бархата, если бы не запах, который усиливался минута за минутой. Но и он казался не таким мерзким, как ожидание, которое резало пространство и время с этой женщиной пополам. Я знал, что самое страшное еще впереди, от чего мое дыхание иногда прерывалось. Я ждал атаку. Ту, от которой вновь подкосятся мои ноги. Ту, после которой я буду вновь ненавидеть себя.
Бывшая посмотрела на меня так, будто видит в последний раз. А потом она попросила меня трахать ее теперь как мертвую, представляя себя маньяком-некрофилом. Чувствовать себя больным озабоченным уродом со странными желаниями — мужчиной, убившим прекрасный цветок. Она хотела быть полностью безучастна и трепыхаться по кровати без признаков жизни.
Я закрыл глаза, чтобы открыть их с полным согласием, а она в этот момент наконец-то облизнула кровавые пальцы, сообщая этим, что началась новая игра. И, как только что убитая, замерла, расслабив все свои мышцы и жилы, слегка приоткрыв рот и закатив глаза. Она даже смогла сделать дыхание почти незаметным и совершенно не слышимым. Лежала без движений, как трепетно поникший цветок в преддверии перехода в обитель теней. Но бархат мантий спелой розы все такой же чувственный, и в центре цветка видна, как прежде, суровая тайна, а в ослепительной росе на ее чувственных лепестках, пусть даже и красного цвета, все так же сияет символ женского греха. И смерть здесь вовсе не видна, хотя ладони ее уже много лет будто мертвые…
Сваренное час назад какао давно остыло, образовав на поверхности мерзкую противную липкую пленку из сливок, так ненавистную всему человечеству. Сегодня я пил его уже не в первый раз и каждый раз, допивая, не думал ни о чем, плавно прикасаясь к его вкусу. Но последняя кружка и упавшие в него лучи несмелого солнца заставили меня вновь вспоминать бывшую. Я погружался в думы о ней, утопая взглядом в серо-коричневой жиже. И хоть мысли мои были довольно трагичными, я все равно улыбался. Меня радовало, что остыть могло только какао, а не мои душа и сердце.
Я помню все ее привычки. Помню, как она любила снимать красное кружевное вызывающее белье и манерно подбрасывать его в воздух; как обожала эпатировать открытостью ног в глубоких разрезах платьев или мини-юбках. Как ей было все равно, что вслед польются осуждения. Она еще больше начинала вилять ягодицами, вышагивая царственной походкой от бедра, чтобы те, кто судачат за спиной, могли оценить ее идеальную фигуру. Она вела себя бесстыже и бесцеремонно, не пряча торчащие соски. Ей нравилось облизывать свои пухлые шальные губы и дразнить меня на публике шаловливыми руками, каждый раз, как бы случайно, дотрагиваясь района паха. Ей доставляли удовольствие глубокие французские поцелуи и непослушно двигающийся язык. Она любила демонстрировать вчерашние следы порочной ночи, оголяя чувственную шею в засосах. У нее все время пересыхало в горле от желания, а глаза горели похотью. Она могла абсолютно в любом месте на свете встать на колени и жадно поглотить налившуюся соком плоть…
Она не стеснялась никого и ничего, беспардонно отдавая свое тело желающим. Она не прятала и не зажимала в тиски никакие пошлые мысли. У нее давно получилось изгнать из себя стеснение и скромность, а робкий когда-то взгляд превратить в обжигающий и даже циничный. Она обожала вкушать все новые и новые плоды своей безнравственности, угощая ими и меня. Ее мог остановить только паралич. Но этого не случалось, хотя ресницы иногда ее дрожали больше обычного, когда в развратных оргиях она не нащупывала у ночи дна. Горячая истома выгибала ее тело в экстазе до усталого хруста тела, но она была готова все повторить вновь под ошеломляющие аплодисменты зрительного зала.
