Был он мужчиной не очень рослым, сухощавым и подтянутым. Несмотря на то, что коротко стриженные темные его волосы заметно отдавали в седину, особенно по вискам и затылку, загорелое впалощекое лицо Геннадия Павловича, слегка лишь тронутое морщинами, серые глаза с живым и веселым прищуром, его ладная спортивная фигура — все это создавало впечатление если не молодости, то здоровой моложавости. И кожаная, чуть потертая куртка с молниями, и свитер, и не очень строгие брюки казались на нем самой что ни на есть естественной одеждой. Тридцать пять, никак не больше, дали бы ему на вид.
А между тем было Соловцеву полных сорок три года и был он на сегодняшний день полноправным военным пенсионером, майором в отставке, отслужившим положенное в авиации на Севере, где-то много выше Полярного круга
Если уж авиация, — стало быть, отличные нервы, воля, сообразительность, мгновенная реакция, смелость. Авиация-значит, превосходное здоровье, выносливость, привычка к перегрузкам, да каким еще! Одно слово-летчик.
Всеми этими завидными качествами с избытком обладал когда-то и Геннадий Павлович, не последний в полку летчик. И в округе — не последний. Все это было у него до того аварийного полета, до того неудачного катапультирования. Чудом он остался жив, чудом.
После госпиталя, где пролежал он больше двух месяцев, Геннадий Павлович демобилизовался и распростился с Заполярьем-не без сомнений и душевной борьбы, ибо отдал Северу много лет жизни и даже был здесь женат.
С женитьбой Геннадию Павловичу не повезло, брак его длился чуть более двух лет, хотя и были они с женой людьми достаточно зрелыми и женились по обоюдной любви.
Тамара, бывшая его супруга, филолог по образованию и медсестра по жизненным обстоятельствам, женщина десятью годами моложе Соловцева, была человеком неплохим, но своеобразным. Тягостно своеобразным — так будет вернее. Своеобразие Тамарино и, как скоро понял Геннадий Павлович, ее беда заключались в неистребимой потребности шокировать окружающих исключительно странным способом — возводя на себя скандальную напраслину. С тем большей неуемностью, чем менее подходящей была обстановка.
Влюбившись до слез в Геннадия Павловича (сама она потом ему в этом признавалась), Тамара во всеуслышанье заявила, что, пожалуй, охмурит из финансовых соображений этого майора, поскольку старикашек-академиков в здешних краях не водится, а приданое у них одинаковое.
После свадьбы, тихая и нежная наедине с мужем, она могла при гостях заявить, что семейная их жизнь — временный альянс залетной филологини и душки-военного, волею обстоятельств в совершенстве владеющего английским. Поболтаем, мол, годок-другой, до ее возврата в Питер, а там — на кой ей черт такой Геночка в мундире!
Геннадий Павлович похохатывал в ответ на эти речи, а знакомые впадали в шок.
А как, например, пугала она местных дам громкими рассуждениями о смехотворной старомодности супружеской верности в эпоху сексуальной революции и атомного психоза, говоря, что не согласиться с этим могут только ханжи и кулемы с летаргическим, вечномерзлотным темпераментом. Какой порождала она всеобщий возмущенный ропот! Ропот и страх за мужей — от лейтенантов до полковников, тем более что заглядывались на нее местные мужчины, открывши рты.
А ведь никто не нужен был Тамаре, кроме ее Соловцева, и посреди своих революционных деклараций о свободе совести супругов она вдруг бледнела и жалко улыбалась, видя, как Геннадий Павлович перешучивается с кем-нибудь «из этих клуш». Наедине же она серьезно предупреждала мужа, что за такие шуточки когда-нибудь отравит его.
Такой уж это был нелепый и несчастный характер.
Геннадий Павлович понимал жену и терпел, любя. Но вскоре Соловцеву, с его ровным и веселым нравом, житья не стало от всеобщего сочувствия к нему и всеобщего осуждения его жены: «этой женщины», «этой особы», «этой куклы из зарубежного кинофильма». И женсовет не молчал, и начальство. А ведь Соловцев не просто жил там, он там служил…
Супруги расстались с тяжким сердцем, по обоюдному согласию, без официального развода — Тамара уехала в Ленинград, где ей твердо пообещали долгожданное место по специальности.
Геннадий Павлович вначале очень тосковал, думая о жене, жалел себя, а того больше ее жалел, потом постепенно привык к случившемуся — что ж поделаешь, коли так вышло… От души желал он Тамаре удачи и счастья в новой ее жизни, хотя не очень-то верил в это, и зла на нее, конечно же, не держал…
У них даже установилась переписка-дружеская и шутливая, и за иронией оба скрывали грусть о несостоявшемся счастье.
