Оглянувшись, Илько увидел, как женственным движением, подобно тому, как девушка перебрасывает косу из-за спины на плечо, чтобы заплести ее, Христя брала пук колосьев, скручивала их в перевясло, затем, ловко переломив, с неженской силой подпоясывала сноп.
— Вот и возвернулся Илюшка до Христи, — изливалась перед мачехой Одарка. — А мой Степка заявится когда-нибудь или нет? Может, и в живых давно нэмае, а я все згадываю, все сохну по милому.
— Если живой, то беспременно прибудет, он тебя кохае, я знаю, — успокаивала мачеха. — Может, где в лазарете пребывает или в тюряге мается, сейчас всего ожидать можно. Вон про батька сколько месяцев ни слуха ни духа не было, а повернулись здравы и невредимы, и не один, а вдвоем с Ильком.
В два часа, по знаку Назара Гавриловича, перекусили налегке, запивая холодный вареный картофель с ломтиками сала тепловатым квасом из ржаных сухарей.
Илько, отпив несколько глотков, подал кружку Христе, и она с благодарностью приняла ее из его рук.
Она чувствовала себя несчастной, и хотя знала, что прощение если даже и придет, то придет не скоро, ждала его, тайно надеясь на свою женскую привлекательность.
После обеда косили и вязали снопы до первой звезды, украсившей зеленоватое предвечернее небо.
В темноте доверху нагрузили арбу снопами. Илько, подсадив жену и подав ей раскричавшегося ребенка, взобрался наверх и погнал коней домой.
Христя лежала на снопах навзничь и, со страхом придерживая дите, боясь уронить его, бездумно глядела на темнеющее небо, следя, как высыпают на нем звезды и начинает куриться с детства знакомый Чумацкий Шлях. Назар Гаврилович ехал сзади на косарке, гимнастерка его смутно белела в темноте.
Возле ворот нежданно встретили Грицька Бондаренко. Незаможник, погасив о каблук окурок и придерживая коня за повод, вышел из тени осокоря на лунный свет.
— Я делегирован до тебя, Назар Гаврилович… У вас три косарки. Уступи нам на время одну в коммуну, не управимся мы с одними косами.
Федорец, заставляя ждать своего ответа, почесал бороду.
— Завернули бы вы лучше до товарища Семипуда или до Каина. У них инвентаря столько же, сколько у меня, а земельки поменьше.
— Обращались! Оба кочевряжатся, до тебя посылают, говорят — ты у нас царь и бог, — закуривая, сказал Бондаренко.
— Всегда, если кому что надо, так все до меня, поют лазаря, помнят, значит, мою доброту христианскую. Добре, Грыцько, ради милого дружка и сережку из ушка. Я дам вам все три косарки, если коммуна поможет мне убрать пшеницу и ячмень. И чем скорей вы скосите, тем скорей получите косарки. Тут дело такое — услуга за услугу.
— По рукам, Назар Гаврилович. Завтра вся коммуна выйдет на твои поля.
— По рукам, — ответил кулак, хитро улыбаясь в бороду, и ударил по протянутой ладони Бондаренко. — На моих дрожжах ваша коммуна всходит.
Грицько вскочил в седло, ускакал. Глядя ему вслед, Назар Гаврилович обрадованно сказал сыну:
— Вот и разрешился вопрос с батраками. Всегда так: в самый последний час все улаживается.
После ужина сразу легли спать. Только Одарка, взяв рушник и подойник, ушла доить коров.
Илько, прихватив овчинный кожух, отправился на сеновал, но, когда все уснули, вернулся в хату, на цыпочках прошел в темную, как шахта, каморку Христи и, немного постояв над женой, осваиваясь с мраком, шепотом спросил:
— Не спишь?
— Нет!
— Думаешь все?
— Думаю!
Нетерпеливо и неловко сбросив верхнюю одежду, весь дрожа, Илько присел на краешек постели, попросил:
— Посунься!
Христя, перевернувшись на бок, чтобы дать место, откинула голову и замерла, ждала; потом голой рукой охватила шею прилегшего рядом мужа, губами отыскала его рот, с испугом и радостью надолго прильнула к нему. Илько слышал, как неистово колотилось ее сердце, и, сам не зная почему, с мучительной болью жалел ее.
Христя отдалась ему страстно, как никогда еще не было у них. Измученная и обессиленная ласками, она ждала, что он скажет. А он молча гладил ее тело, мелкими поцелуями покрывал шею, сладкие от молока груди. На какое-то мгновение Христе показалось, что Илько плачет.
Утомленная, она начала засыпать. Но он, пробудив ее от забытья, с ревнивым любопытством спросил:
— Что же, это самое… с Максимом лучше, чем со мной?
Она вздрогнула:
— Ой, что ты, Илюшечка, на всем божьем свете никого нет краше тебя.
— Краше нет, а пошла к чужаку.
— Обдурили меня, сказали, что ты в Петербурге городскую нашел и не вернешься больше никогда до хутора.
— А ты и поверила?
— Люблю я тебя, Илюша, больше всех люблю!
Тихие эти слова сразу разрушили вражду. Христя поняла, что между нею и мужем воцарился мир. Но надолго ли? Впрочем, бывает ли в семье вечный мир?
Он снова погладил ее ноги, пожалел, что не может ей подарить панталошки с черными кружевами, добытые мародерским путем и отобранные при обыске в Кронштадте.
Жалобно заплакал ребенок. Христя вздрогнула, приподнялась, хотела встать.
